Глава 8: Кровавая плата за свет

Бронированный внедорожник «Быстрая» не ехал — он летел, сдирая боковые зеркала о припаркованные машины, взрывая ночную тишину рёвом двигателя и визгом шин на поворотах. Чонин не отрывал взгляда от лица Сынмина, бледного, как воск, под тёмной тканью его пиджака. Каждое подрагивание век, каждый прерывистый хриплый вздох фиксировалось его сознанием с болезненной чёткостью. Его собственная рана на бедре ныла тупой, далёкой болью, затмеваемой всепоглощающим холодным ужасом, который сидел у него в груди ледяным камнем.

Информатор не подвёл. Координаты и схема поступили на планшет Чонина ещё до того, как они пересекли черту города. «Лаборатория «Генезис». Заброшенный фармацевтический комплекс на старой промышленной окраине, купленный пять лет назад через подставные фирмы. Подземные уровни. Охрана — частная военизированная, но не армия. Главный исследователь — доктор Кан Дэсон. Специализация — пограничная генетика и регенеративная медицина». К файлу прилагалась даже фотография: сухопарый мужчина лет пятидесяти с острым, умным лицом и глазами без эмоций. Глазами, которые видели в Сынмине не личность, а «Объект 7-Дельта-3».

– Там, – хрипло сказал Чонин водителю, скинув координаты на навигатор. – И чтобы к нашему приезду вход был открыт. Любой ценой.

Впереди, на другом бронированном джипе, ехала первая группа его людей — те, кому удалось вырваться из особняка. Тхэхён остался командовать обороной, его голос, полный статики и боли, доносился из рации: «Держим… но ненадолго… Босс, будьте осторожны…»

Чонин выключил рацию. Весь его мир сейчас сузился до пространства салона этой машины и хриплого дыхания у него на коленях.

Сынмин стонал, бредил. Обрывки слов: «…темно… не хочу назад… хозяин… пахнет булочками…» Каждое слово вонзалось в Чонина острее любой пули. Он стиснул зубы так, что челюсти свело судорогой.

«Он умрёт. Он умрёт у меня на руках по дороге в ад, из которого сбежал. И это будет моя вина. Я принёс свой мир к его порогу. Я был его защитой, и я же стал его смертельным приговором».

Мысли кружились вихрем, но под ними лежала твёрдая, незыблемая платформа из стали и льда: он не позволит. Если для спасения этой одной, хрупкой жизни нужно было превратить в прах целый комплекс и всех, кто в нём находится, он сделает это не моргнув глазом. Не из мести. Из необходимости. Как хирург отрезает гангренозную конечность.

Час езды на пределе скорости показался вечностью. Наконец, в лобовом стекле вырисовались контуры заброшенных заводских корпусов, похожих на скелеты доисторических чудовищ. Один корпус, более новый, с закрашенными окнами и высокой оградой с колючей проволокой под током. Их машины, не скрываясь, подъехали к воротам.

У ворот уже кипела работа. Шестеро людей Чонина в чёрном тактическом снаряжении обезвредили двух охранников у будки и взламывали электронный замок. Слышались приглушённые выстрелы с глушителем — кто-то сопротивлялся. Его люди работали молча, эффективно, как хорошо смазанный механизм уничтожения.

Чонин не ждал. Как только ворота с скрежетом поползли в сторону, он приказал водителю въезжать. «Быстрая» ворвалась на территорию, за ней — машина сопровождения. Они пронеслись по пустому асфальтовому плацу и резко затормозили у массивной металлической двери, ведущей, судя по схеме, в подземную часть.

– Штурм, – сказал Чонин, выходя из машины и на ходу закидывая Сынмина себе на плечи в огнеупозном одеянии, в которое его заботливо завернул один из бойцов. Его собственная нога подкосилась от боли, но он даже не пошатнулся. Адреналин и та самая ледяная решимость держали его на ногах лучше любого костыля. – Мне нужен доктор Кан. Живым и говорящим. Всё остальное — помеха. Убрать.

Его люди, уже видевшие состояние босса и то, что он несёт на руках, лишь молча кивнули. В их глазах читалось нечто большее, чем обычная готовность выполнить приказ. Это было понимание. Точка невозврата была пройдена. Тот, кто был в этих стенах, уже мёртв. Они лишь пришли привести приговор в исполнение.

Дверь не выдержала направленного заряда. С грохотом отлетела, открывая тёмный, слабо освещённый коридор, пахнущий антисептиком и озоном. Тишина здесь была неестественной, гнетущей. Но Чонин знал — тишина обманчива.

Он вошёл внутрь, его люди веером разошлись по флангам, освещая путь тактическими фонарями, примкнутыми к автоматам. Чонин шёл посередине, неся своё бесценное бремя, его глаза сканировали пространство с холодной яростью хищника.

Первое сопротивление они встретили на первом же повороте. Трое охранников в униформе частной компании, вооружённые пистолетами-пулемётами. Они даже не успели понять, что происходит. Короткая, жестокая очередь, и коридор снова поглотила тишина, теперь уже пахнущая порохом и свежей кровью.

Чонин переступил через тела, не глядя на них. Его люди отметили на плане положение и двинулись дальше.

Комплекс оказался лабиринтом. Белые, стерильные коридоры, двери с кодовыми замками, таблички с непонятными обозначениями: «Сектор А: Цитогенез», «Сектор Б: Нейроинтеграция», «Карантинная зона». Воздух был холодным, циркулирующим, выхолощенным от жизни. Это место было полной противоположностью его тёплых, пусть и строгих, апартаментов. Это был механический, бездушный ад, который породил Сынмина.

По рации то и дело доносились короткие доклады: «Сектор А чист. Обнаружены лабораторные помещения, пусто». «Сектор Б. Есть персонал. Нейтрализован». Голоса были ровными, безэмоциональными. Его люди делали свою работу.

Чонин шёл прямо к сердцу комплекса, к тому, что на схеме было обозначено как «Центральный исследовательский блок и медсанчасть». Именно там должен был быть Кан Дэсон.

Они вышли в более широкий холл. В конце его виднелась массивная дверь из армированного стекла. За ней — освещённое помещение, похожее на операционную или продвинутый медицинский кабинет. И за стеклом, в ярком свете ламп, стоял он. Доктор Кан. В белом халате, с планшетом в руках. Он смотрел прямо на них, и на его лице не было ни страха, ни удивления. Было лишь холодное, научное любопытство.

Охранников у двери не было. Видимо, Кан считал себя в безопасности или был настолько поглощён работой, что проигнорировал тревогу. Или… ждал.

Чонин подошёл к двери. Его отражение в стекле было страшным: окровавленный, бледный, с глазами горящего льда, с беспомощным свёртком на руках. Он не стал искать кнопку или взламывать замок. Он просто кивнул одному из своих людей.

Тот, не колеблясь, выстрелил из автомата в точку крепления стекла к стене. Звон разбивающегося бронестекла оглушил на секунду тишину. Дверь, потеряв опору, с грохотом рухнула внутрь.

Чонин переступил через осколки и вошёл в операционную.

Доктор Кан не отпрянул. Он положил планшет на стол и окинул Чонина оценивающим взглядом, как изучал бы интересный образец.– Ян Чонин, – констатировал он спокойным, ровным голосом. – Предполагал, что мы когда-нибудь встретимся. Хотя и не при таких… драматичных обстоятельствах. Объект 7-Дельта-3, судя по всему, доставил вам немало хлопот.

Голос этого человека, звучащий так, будто Сынмин был сломанной игрушкой, вывел Чонина из последних границ самообладания. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла доктора.– Он умирает, – прошипел Чонин, и каждый звук был наполнен такой концентрированной ненавистью, что даже его собственные люди за спиной невольно отступили на шаг. – Две пулевых ранения. Вы его создали. Вы знаете, как устроено его тело. Вы его спасёте. Сейчас же.

Кан медленно перевёл взгляд на бледное лицо Сынмина, выглядывающее из-под одеяла.– Интересно. Стресс-реакция, судя по форме ушей и хвоста, зафиксировала его в гибридном состоянии. Обычно при потере сознания или тяжёлой травме происходит автоматический откат к базовой, животной форме для экономии энергии. Но не в этот раз. Любопытный психосоматический феномен привязанности… – он говорил, как на лекции.

– СПАСИ ЕГО! – рёв Чонина сотряс воздух в стерильной комнате. Он был на грани, готовый разорвать этого человека голыми руками.

Кан наконец встретился с ним взглядом. В его глазах не было страха. Было раздражение учёного, которому мешают.– Вы пришли сюда с оружием, убили моих сотрудников и охранников и требуете помощи? Даже если бы я захотел, оборудование для сложных операций такого уровня находится в хирургическом блоке на уровне ниже. Его нужно готовить. Нужна команда. И даже тогда… шансы невелики. Объект хоть и обладает ускоренной регенерацией по сравнению с базовым человеческим типом, но пулевые ранения в жизненно важные органы…

Чонин не слушал. Он уловил главное: «хирургический блок», «оборудование». Он резко обернулся к своим людям.– Тащите его. Всё, что он скажет. На уровень ниже. Если он попытается убежать или навредить — оторвите ему пальцы по одному.

Двое бойцов грубо схватили Кана под руки. Тот нахмурился, но не сопротивлялся.– Это бессмысленно. Без моей команды…– Твоя команда сейчас либо мёртва, либо бежит, – холодно оборвал его Чонин. – Ты — единственный, кто умеет это делать. Так что либо ты сейчас начинаешь работать и спасаешь его, либо я лично, на твоих глазах, начну разбирать этот ваш «Генезис» по винтику, начиная с твоих коленей. Выбор за тной.

Взгляд Чонина не оставлял сомнений в серьёзности намерений. Кан на секунду задумался, затем кивнул, словно приняв чисто логическое решение.– Хирургический блок. По этому коридору налево, затем на лифте вниз. Мне понадобится ассистент. Хотя бы один, кто сможет следовать указаниям.

Чонин кивнул одному из своих людей, самому хладнокровному и сообразительному. – Ты. Следуй за ним. Не своди глаз.

Они спустились на лифте. Хирургический блок оказался современным, почти футуристичным помещением. Всё сияло сталью и стеклом. Кан, под дулом пистолета, начал отдавать распоряжения. Он включил аппараты, подготовил инструменты, заставил бойца Чонина надеть стерильный халат и перчатки.– Положите его на стол. Аккуратно.

Чонин сам уложил Сынмина на холодный металлический стол. Его пальцы на мгновение задержались на бледной щеке. «Держись», – мысленно прошептал он в последний раз, прежде чем отступить, чтобы не мешать.

Что последовало дальше, было для Чонина самой долгой пыткой в его жизни. Он стоял у стены, прислонившись к ней, потому что больше не мог стоять самостоятельно, и смотрел, как человек, который для него был воплощением зла, копошится над телом того, кто стал для него… всем.

Кан работал быстро, точно, с хирургической безэмоциональностью, которая была в тысячу раз страшнее любой злобы. Он разрезал, зажимал, прижигал лазером. На мониторах прыгали странные графики — видимо, показатели Сынмина, отличающиеся от человеческих. Воздух наполнился запахом крови, озона и жжёной плоти.

Чонин не отводил глаз. Он видел каждое движение скальпеля, каждую каплю крови, которую ассистент отсасывал трубкой. Его собственная рана пульсировала в такт этому кошмару. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.

– Повреждение левого лёгкого, – монотонно комментировал Кан, словно проводя экскурсию. – Пуля прошла навылет, к счастью. Лёгочная ткань гибрида обладает повышенной эластичностью, разрыв минимален. Ушиваю. Вторая пуля… засела в районе селезёнки, задела кишечник. Селезёнку удаляю, участок кишечника резецирую. Регенеративные свойства должны компенсировать утрату со временем.

Удаляю. Резецирую. Слова звучали так буднично, как будто речь шла о починке машины. А не о жизни Сынмина.

Чонину было физически плохо. Голова кружилась от потери крови, от усталости, от этого зрелища. Но он держался. Он должен был видеть. Должен был убедиться, что они делают всё возможное.

Операция длилась три часа. Три часа ада. Когда Кан наложил последний шов и отступил от стола, снимая окровавленные перчатки, Чонин уже почти не чувствовал ног под собой.– Ну? – его голос прозвучал хриплым шёпотом.

– Критический период — следующие двенадцать часов, – сказал Кан, подходя к раковине, чтобы вымыть руки. Его белый халат был в пятнах. – Если не разовьётся сепсис, если регенерация запустится в правильном режиме… есть шанс. Небольшой. Его система и так была ослаблена предыдущими травмами и стрессом.

– Что значит «регенерация в правильном режиме»? – Чонин сделал шаг вперёд, игнорируя боль.

– Значит, он должен хотеть жить, – ответил Кан, вытирая руки. – На психосоматическом уровне. Вся его биология завязана на эмоциональном состоянии сильнее, чем у обычного человека. Именно поэтому объекты часто гибнут даже от несерьёзных ран в состоянии депрессии или страха. Его воля к жизни — ключевой фактор.

Чонин посмотрел на Сынмина, лежащего под простыней, опутанного трубками и проводами. Бледного, но дышащего уже ровнее, под присмотром аппаратов.– Он… он будет жить, – сказал он больше самому себе, чем доктору. – Он должен.

Кан пожал плечами.– Я сделал, что мог. Теперь, полагаю, вы убьёте меня, как и всех остальных?

Чонин медленно повернулся к нему. В его глазах уже не было той неистовой ярости. Был холод. Бездонный, абсолютный холод.– Убить? Нет, доктор. Смерть для тебя будет милостью. А я не чувствую к тебе ни капли милосердия.

Он подошёл ближе, и его тень снова накрыла учёного.– Ты будешь жить. Ты будешь жить здесь, в этом твоём идеальном, стерильном аду. Ты будешь наблюдать за ним. Ежедневно. Ежечасно. Ты будешь следить за каждым его показателем, за каждым вздохом. И если с ним что-то случится — если поднимется температура, если шов разойдётся, если он просто чихнёт не так — ты будешь страдать. Медленно. Очень медленно. Я оставлю здесь людей. Они будут следить за тобой. Кормить тебя, чтобы ты не умер. И напоминать, что твоя жизнь теперь зависит от его жизни. Ты стал его личным врачом, доктор. Пожизненно.

Лицо Кана наконец дрогнуло. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на ужас — не перед смертью, а перед такой жизнью. Перед вечным заточением в своих же стенах, в роли слуги для того, кого он считал объектом.– Это… бесчеловечно.– В точку, – без тени улыбки сказал Чонин. – Я не человек. Я — то, что случается, когда трогают моё. А теперь работай. Приведи его в чувство.

Он больше не смотрел на Кана. Он подошёл к столу, взял холодную, безвольную руку Сынмина в свою. Она была такой хрупкой. И такой дорогой.

Его люди начали наводить порядок. Трупы убирали, следы заметали, устанавливали своё оборудование для связи и наблюдения. Комплекс «Генезис» переставал быть независимой лабораторией. Он становился личной клиникой и тюрьмой.

Чонин оставался у койки. Он не мог уйти. Не мог оставить его одного в этом месте, даже под охраной. Он сидел на жёстком стуле, склонившись над спящей, как казалось, фигурой, и слушал ровный гул аппаратов. Запах клубники был едва уловим, перебитый запахом лекарств и крови.

Прошли сутки. Сынмин не просыпался, но его состояние, по словам Кана (который теперь докладывал, избегая взгляда Чонина), стабилизировалось. Регенерация шла. Медленно, но шла.

На вторые сутки Чонин, наконец, позволил своему личному врачу, Чонсу, осмотреть и его самого. Пулю из бедра извлекли, рану зашили. Чонсу качал головой, глядя на истощённое лицо босса и на его нежелание отойти от постели пациента.

На третьи сутки Сынмин пошевелился. Сначала лишь пальцами. Потом его веки дрогнули.

Чонин замер, затаив дыхание.

Карие глаза открылись. Сначала они были мутными, невидящими. Потом взгляд сфокусировался на потолке, на лампах… и медленно, очень медленно перевёлся на Чонина.

Они смотрели друг на друга. В глазах Сынмина не было страха. Была усталость. Глубокая, вселенская усталость. И вопрос.

Чонин не знал, что сказать. Все слова казались пустыми и ненужными. Он просто сжал его руку чуть сильнее.

– …глупо, – прошептал Сынмин, и его голос был тихим, как шелест листьев.– Что? – не понял Чонин.– Подставить себя под пулю… это было глупо, – повторил Сынмин, и уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться. – Ты же… ругал бы меня… если бы…

Голос оборвался от слабости.

Что-то огромное и тёплое, чего Чонин не чувствовал никогда, сдавило ему горло. Он не мог говорить. Он мог лишь кивнуть, резко, отрывисто.

– Больше… не делай так, – выдавил он наконец. – Приказываю.Сынмин слабо кивнул, и его глаза снова закрылись, но теперь это был не беспамятный сон, а просто отдых. Его уши на макушке, которые всё это время лежали безвольно, чуть дрогнули. А хвост под простынёй едва заметно шевельнул.

Чонин опустил голову на край койки. Силы, державшие его все эти дни, наконец покинули его. Он не плакал. Он просто сидел, держа руку Сынмина в своей, и чувствовал, как ледяной камень в груди понемногу, крошечными кусочками, начинает таять.

Он спас его. Ценой крови, насилия, продажи части своей души ещё большему демону, чем он сам. Но спас. И теперь им предстоял долгий путь назад. Не в старый мир, где один был хозяином, а другой — тихим обитателем. А в какой-то новый, страшный и неизведанный мир, где эта хрупкая, окровавленная связь между ними стала самой прочной вещью на свете.

И пока его люди охраняли периметр, а доктор Кан в своей клетке из страха и долга отслеживал показатели, Чонин сидел и сторожил сон того, кто научил монстра, что такое свет. И впервые за много лет этот свет, пахнущий клубникой и болью, не гас, а лишь мерцал, обещая когда-нибудь снова засиять.