Глава 3: Кровь на бежевой шерсти

Прошло еще две недели. Тихое, странное перемирие в роскошных стенах. Чонин больше не списывал странности на усталость. Он знал. Он просто позволял игре продолжаться, наблюдая со стороны с холодным, аналитическим интересом. Как ученый, изучающий необъяснимый феномен.

Он заметил закономерности. В те дни, когда он уезжал надолго, возвращался в идеальную чистоту. Разнообразие в холодильнике (он даже попробовал тот клубничный коктейль — приторно-сладкий, отвратительный, но почему-то он доел его до дна). Однажды нашел книгу по архитектуре, оставленную на журнальном столике — не свою, книгу с библиотечной печатью, взятой бог знает как. Он не спрашивал. Щенок в его присутствии оставался лишь щенком — тихим, ненавязчивым, с глазами-блюдцами.

Но Чонин видел мелочи. Слишком осмысленный взгляд. Слишком человеческую реакцию на определенные слова. И тщательную, почти паническую маскировку: исчезнувшая в один день его старая серая футболка, крошки на столе, быстро убранные виляющим хвостом.

Он собирал данные. Как собирал информацию о конкурентах. Без эмоций. Пока это не представляло угрозы. Пока это было… занимательно. В его мире, лишенном неожиданностей, кроме тех, что несли смерть, этот пушистый, двойной секрет стал чем-то вроде личного ребуса. И он не спешил его разгадывать до конца.

Но все в его мире имело свойство резко и кроваво обрываться.

---

Той ночью он возвращался позже обычного. Дело было грязное, личное. Пришлось разбираться с информатором, решившим продать данные о маршрутах поставок. Разговор был коротким, убедительным и окончательным. На руках Чонина снова был тот знакомый, липкий запах — смесь железа, пороха и чего-то органического, сладковатого. Он чувствовал усталость, глубокую, костную, и желание одного — молчания, темноты и, как ни странно, того слабого клубничного шлейфа, который встречал его в прихожей.

Но когда лифт открылся на его этаже, его встретила не тишина. Его встретил хаос.

Дверь в его апартаменты была приоткрыта. Не взломана — открыта, будто кто-то ушел в спешке. Система безопасности молчала, экран панели управления темным. Отключена или взломана.

Все внутри Чонина заледенело. Усталость испарилась, сменившись чистой, ядовитой концентрацией. Его рука сама потянулась к кобуре у пояса. Он вошел внутрь беззвучно, как тень.

Картина, открывшаяся ему, была не следствием взлома с целью кражи. Это был погром. Целенаправленный, демонстративный. Его любимый минималистичный диван был вспорот ножами, белый наполнитель валялся клочьями, как снег в аду. Стол из черного стекла разбит. Книги с полок сброшены, страницы порваны. На стене, над развороченным камином, красной краской (или это была краска?) было намалевано грубое, оскорбительное послание от одного из его недавних «недоговорившихся» партнеров.

Но это было не главное. Это был вызов, и вызов он понимал. Это можно было воспринять, оценить, отомстить.

Главное было тишиной. Глухой, давящей. В квартире не было того мягкого, сладкого запаха. Его перебивал запах пыли, разрушения и чего-то едкого, химического — слезоточивого газа, возможно.

«Мокрый Комок».

Чонин не позвал его. Он стал медленно, методично обследовать помещение, пистолет наготове. Его лицо было каменной маской, но внутри что-то сжималось в тугой, болезненный комок. Он проверял каждый угол, каждую возможную щель. Спальня — пусто, разгромлена. Кабинет — то же самое. Гардеробная…

В гостиную он вернулся, и его взгляд упал на массивный диван. И тогда он увидел: на светло-сером ковре у его ног, едва заметная в полумраке, тянулась тонкая, прерывистая линия. Капли. Темные, почти черные при этом свете. Кровь.

Он опустился на одно колено, коснулся пальцем. Еще влажная. Она вела от центра комнаты, где, судя по сбитой вазе и разбросанной земле из горшка, была борьба, к дивану.

Чонин отодвинул тяжелую мебель. За диваном, в самом углу, прижавшись к стене, лежал он. Маленький бежевый комочек. Но теперь он не был пушистым и мягким. Шерсть была взъерошена, в нескольких местах вырвана клоками, а один бок и задняя лапа были темными, слипшимися от крови. Одно висячее ухо на макушке было порвано, из пореза сочилась алая капля. Щенок не шевелился. Только слабое, прерывистое движение бока выдавало, что он еще дышит.

Чонин замер. Пистолет в его руке вдруг показался бесполезным, глупым предметом. Время замедлилось. Он смотрел на это хрупкое, изувеченное тело, и все его холодные расчеты, все наблюдательное безразличие разбились вдребезги. На их месте поднялось что-то первобытное, черное и тихое. Не гнев. Не ярость. Нечто более страшное и окончательное — абсолютная, леденящая решимость.

Он осторожно, с неожиданной даже для самого себя бережностью, протянул руки и поднял щенка. Тот слабо взвизгнул от боли, но не открыл глаз. Тело было горячим, лихорадочным. Сломанная лапка неестественно вывернута.

Чонин вышел из разгромленной квартиры, даже не оглянувшись. Он нес в руках не щенка. Он нес доказательство чьей-то ошибки. Самой большой и последней в их жизни.

Внизу его ждала машина с шофером. Увидев босса с окровавленным животным на руках, водитель остолбенел, но промолчал, открыв дверь.

– К Чонсу, – отрывисто бросил Чонин, садясь в салон. – Сейчас же. И чтобы он молчал.

Доктор Ким Чонсу был единственным медиком, которому Чонин доверял настолько, чтобы показывать собственную кровь. Его частная клиника была устроена так, чтобы лечить пули, ножевые ранения и последствия пыток, не задавая лишних вопросов. По дороге Чонин набрал ему номер, сказал лишь три слова: «Травма, срочно, мое».

Когда они въехали в подземный гараж клиники, Чонсу уже ждал у лифта со складной каталкой. Его глаза за очками сузились при виде пациента.

– Собака? – пробормотал он, помогая перенести бесчувственное тельце на каталку.

– Не задавай вопросов. Вытащи. Что бы это ни стоило, – голос Чонина был низким и настолько лишенным эмоций, что это было страшнее любой угрозы.

Чонсу кивнул. Он был профессионалом. Он видел на этом коврике и не такое. Они умчали щенка в операционную.

Чонин остался в пустом, стерильном предоперационном зале. Он стоял, прислонившись к стене, не в силах сесть. На его белой рубашке, на руках остались бурые пятна. Запах крови смешивался с почти угасшим сладким клубничным духом. Он смотрел на свои испачканные ладони. Этими руками он несколько часов назад лишал жизни. Этими же руками он только что поднимал хрупкое, разбитое существо, которое, казалось, воплощало в себе все, что было ему противоположно.

«Они пришли в мой дом, – думал он, и каждая мысль была отточенным лезвием. – Они посмели. Они тронули… мое».

В этом «мое» заключалась вся катастрофа. Где-то за последние недели «Мокрый Комок» перестал быть просто странностью, помехой, безмолвным свидетелем. Он стал фактом. Частью территории. Слабым, беззащитным, глупым, но — его. И тронуть то, что принадлежало Ян Чонину, даже если он сам до конца этого не осознавал, было смертным приговором.

Он вытащил телефон, отправил несколько коротких, кристально ясных сообщений. К утру он хотел знать все. Кто. Где. С кем говорил. Что ел на завтрак. Каждая деталь. Пусть его люди поднимут на ноги весь город. Цена не имела значения.

Прошло два часа. Две вечности. Наконец, открылась дверь. Вышел Чонсу, снимая окровавленные перчатки. Он выглядел уставшим и озадаченным.

– Жив, – сказал он сразу. – Лапку загипсовал, два ребра треснуты, но не сломаны. Порез на ухе зашил, шрама почти не останется. Контузия, шок, кровопотеря, но не критическая. Выкарабкается. Он… странно крепкий для такого мелкого. И анатомия… немного нестандартная. Особенно строение черепа и позвоночника в районе…

– Достаточно, – прервал его Чонин, и доктор умолк. – Можно увидеть?

Чонсу кивнул и провел его в небольшую палату-изолятор. Щенок лежал на стерильной пеленке, закутанный в легкое одеяльце. Он спал, дыхание ровное, но все еще поверхностное. Лапка в гипсе, бинты на боку. На ушке — аккуратная повязка. Под капельницей.

Чонин подошел к койке. Он смотрел на это маленькое, беззащитное существо, которое умудрилось вплестись в его жизнь против его воли и теперь лежало здесь, попав под колеса его жестокого мира.

– Оставь нас, – тихо сказал он.

Чонсу вышел, закрыв дверь.

Чонин медленно опустился на стул у койки. Он протянул руку, остановился в сантиметре от повязки на ухе, потом все же коснулся тыльной стороной пальцев головы щенка, между ушами. Шерсть была тусклой, но все такой же мягкой.

– Глупый комок, – прошептал он, и его голос, всегда такой твердый, дал трещину. – Зачем ты остался? Почему не спрятался? Не убежал?

Он знал ответ. Потому что здесь был его дом. Единственный, который у него был. И он, Чонин, был его хозяином. И щенок, этот глупый, доверчивый гибрид, защищал это. Как умел.

Чонин сидел так долго, пока не кончилась капельница и дежурная медсестра не зашла ее сменить. Он вышел в коридор, где его уже ждал один из самых доверенных людей, Кан Тхэхён.

– Говори.

– Пак Чжэхён, – коротко доложил Тхэхён. – Он хотел проучить вас, ударить по тому, что, как он считал, вы… цените. Его люди следили за домом. Видели, как вы иногда возвращаетесь со… щенком на руках. Решили, что это ваша слабость. Они проникли внутрь, чтобы забрать его, но… что-то пошло не так. Оставили послание и следы борьбы. Думали, убили.

Чонин слушал, не меняясь в лице. Когда Тхэхён закончил, в тишине коридора прозвучал лишь один вопрос:

– Где он сейчас?

– В своем загородном клубе. Чувствует себя в безопасности. Празднует.

– Хорошо, – сказал Чонин. – Приготовь машину. И «чемоданчик». Мы едем навестить старого друга.

Перед уходом он снова зашел в палату. Щенок все еще спал. Чонин наклонился, его губы почти коснулись бархатистого уха рядом с повязкой.

– Я вернусь, – прошептал он. – И все будет по-новому. Никто больше не тронет.

Запах свежих булочек смешался с запахом лекарств и слабой клубники. Это было обещание. Клятва, скрепленная не на крови врага, а на ранах того, кто, не зная того, сумел пробить броню самого опасного человека в городе.

Он вышел, и его шаги по бетонному полу прозвучали как первые удары похоронного колокола для Пак Чжэхёна. Война только что перешла из деловой в личную. А для Ян Чонина личная война всегда заканчивалась полным и бесповоротным уничтожением.

А в палате маленький щенок во сне вздохнул глубже и слабее, почти неощутимо, повилял кончиком хвоста, закутанного в одеяло. Ему снилось, что боль уходит, а теплые, пахнущие булочками руки несут его домой.