Глава 4: Договор с самим собой

Обратно в клинику Чонин вернулся под утро. Время стерлось, превратившись в череду действий, точных, выверенных и беспощадных. Визит в загородный клуб не был быстрым налетом. Это было методичное, демонстративное посещение. Тихий, бескровный (на первый взгляд) разговор с Пак Чжэхёном в его же кабинете, пока люди Чонина обеспечивали… приватность. Разговор, после которого высокомерная усмешка навсегда сошла с лица старого врага, сменившись серой, восковой маской. Обещания больше не дышать в сторону апартаментов на верхнем этаже, не смотреть на них, даже не думать о них, были подкреплены не угрозами, а фактами. Фактами, извлеченными из «чемоданчика». Фактами, которые звучали как имена детей, любовниц, партнеров по гольфу. Чонин не поднял руку. Он даже не повысил голоса. Он просто перечислил список того, что возьмет в залог, если его правила будут нарушены снова.

Он ушел с ощущением не победы, а выполненной рутинной работы. Угроза нейтрализована. Порядок восстановлен. Так должно было быть.

Но когда он вышел на свежий, предрассветный воздух, на его руках все еще были темные подтеки, которые не отмылись в уборной клуба. Не кровь Пак Чжэхёна. Та кровь, что осталась от щенка. И холодная ясность действий вдруг дала трещину. Вместо удовлетворения его накрыла новая волна того же тихого, леденящего бешенства, что он испытывал в разгромленной квартире. Этого было мало. Гораздо меньше, чем стоило то маленькое, переломанное тело на больничной койке.

Он приказал ехать обратно в клинику, отмахнувшись от попыток Тхэхёна доложить о чем-то еще.

Коридоры клиники были погружены в сонную тишину. Дежурная медсестра, увидев его, лишь молча указала на дверь палаты. Чонин вошел.

Щенок спал. Дышал ровнее, глубже. Гипс на лапке выглядел нелепо большим на его тонкой конечности. При тусклом свете ночника он казался просто очень больной, несчастной собакой. Чонин скинул пиджак, запачканный в крови и пыли, сел на тот же стул и просто смотрел. Усталость, которую он игнорировал все эти часы, навалилась тяжелым свинцом. Он откинул голову на стену и закрыл глаза, но перед ним снова стояла картина разрушения в его доме. И он знал — дело не в испорченной мебели. Дело в нарушенном покое. В чувстве, что его крепость, его последнее убежище, было осквернено. И единственное неагрессивное, безобидное существо, которое там жило, едва не заплатило за это жизнью.

Он дремал, сидя, погружаясь в тяжелый, тревожный полусон. В нем смешивались образы: вспоротый диван, глаза Пак Чжэхёна, полные понимания своего конца, и большие, доверчивые карие глаза, смотрящие на него снизу вверх.

Его разбудил звук.

Тихий, болезненный стон.

Чонин мгновенно открыл глаза, тело напряглось, готовое к опасности. Но опасности не было. Было только существо на койке, которое начало шевелиться. Щенок, казалось, мучился во сне. Он слабо дернул головой, его дыхание участилось. Здоровые лапки слегка задвигались, как будто он от кого-то убегал.

– Тихо, – пробормотал Чонин, наклоняясь. – Все кончено.

Но щенок не успокоился. Он снова застонал, громче, и его тело вдруг выгнулось в неестественной судороге. Чонин вскочил, рука потянулась к кнопке вызова медсестры. И в этот момент он увидел.

Это началось как дрожь, но не та, мягкая рябь превращения, которую он подсматривал украдкой. Это было болезненное, судорожное изменение. Шерсть на спине щенка как бы поехала, обнажая на мгновение гладкую, бледную человеческую кожу. Костяк захрустел, резко начав расти и меняться. Бежевый комочек распрямлялся, вытягивался на глазах. Лапы удлинялись, превращаясь в руки и ноги. Морда сглаживалась в черты лица.

Чонин замер. Он не дышал. Его разум, всегда такой быстрый и аналитичный, на секунду полностью отказал. Он видел это. Вживую. Не намеки, не улики, а сам процесс. Миф становился явью прямо перед ним.

И вот, на больничной койке, вместо щенка лежал юноша.

Тот самый, которого Чонин подсознательно уже представлял. Высокий, худощавый, с каштановыми волосами, растрепанными на подушке. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щеки. Его губы были приоткрыты, он дышал ртом, и на лбу выступил пот. Он был в больничном халате, слишком коротком для его длинных ног. И из-под края халата, у самого основания позвоночника, выбивался тот самый пушистый, бежевый хвост, теперь лежащий неподвижно, как плюшевый аксессуар. А из-под каштановых волос на макушке торчали те же мягкие, висячие уши, теперь человеческого размера, но все еще покрытые тонкой, бархатистой шерстью. Одно было перевязано белой марлей.

Это длилось, возможно, десять секунд. Дольше, чем обычно, из-за слабости, травм и лекарств.

Чонин стоял, вцепившись пальцами в спинку стула. Его костяшки побелели. Внутри него бушевал шторм из противоречий: ярость от обмана, шок от увиденного, холодный аналитический интерес, пытающийся все это классифицировать, и что-то еще… что-то щемящее и острое. Потому что теперь он видел не безликое «нечто». Он видел мальчика. Очень молодого, хрупкого, изувеченного. И эти травмы — гипс на тонкой человеческой руке (кисть была изящной, с длинными пальцами), бинты на боку под халатом, повязка на ухе — выглядели в тысячу раз страшнее, чем на щенке.

Юноша на койке слабо застонал снова и открыл глаза.

Они были теми самыми. Большими, карими, доверчивыми и испуганными. Он поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке. Его взгляд скользнул по потолку, по стенам и упал на фигуру, застывшую у его кровати.

Их взгляды встретились.

В глазах юноши мелькнуло осознание. Сначала — где он. Потом — боль. Потом — понимание, что он не в той форме, в которой должен быть. Паника, чистая и бездонная, затопила его карие глаза. Он попытался дернуться, отпрянуть, но боль от движений пронзила его, и он ахнул, зажмурившись. Его уши на макушке прижались к голове в унисон, а хвост судорожно поджался.

– Не… не смотри, – выдохнул он голосом, хриплым от неиспользования и боли. – Пожалуйста… не смотри на меня…

Чонин не сказал ни слова. Он не мог. Казалось, все воздух был выдут из его легких. Он видел панику, стыд, животный ужас в этих глазах. Тот же ужас, что был у щенка, забившегося под диван.

Юноша, видя, что Чонин не двигается, попытался снова. Он зажмурился, его брови сошлись от концентрации и боли. По его телу пробежала дрожь. Он пытался превратиться обратно. Но силы были на исходе, тело разбито, а паника сковывала волю. Превращение забуксовало на полпути — кожа на его руке на миг покрылась светлой шерстью, а потом снова отступила. Он издал звук, похожий на рыдание — беззвучный, отчаянный.

– Перестань, – наконец, выдавил из себя Чонин. Его голос прозвучал хрипло, непривычно для его собственных ушей. – Ты сделаешь себе еще хуже.

Юноша замер, открыл глаза. В них стояли слезы. Он смотрел на Чонина, словно ожидая удара. Проклятия. Пистолета на поясе.

Но Чонин просто медленно, очень медленно опустился обратно на стул. Он не отводил взгляда. Его лицо было маской, но внутри все горело. Он собрал в кулак всю свою железную волю, чтобы восстановить контроль. Над ситуацией. Над собой.

– Так вот ты какой, – сказал он наконец, и это была не угроза, а констатация. Тяжелая, неоспоримая.

– Я… я не хотел обманывать, – прошептал юноша, и голос его дрожал. – Я просто… я не знал, куда идти. А ты… ты пустил меня. Я боялся, что если ты узнаешь… ты выгонишь меня. Или… или отдашь им обратно. – Слеза скатилась по его виску и исчезла в волосах.

«Им». Лаборатория. Эксперимент. Помеченный номером. Все кусочки пазла с грохотом встали на свои места, образуя картину, от которой стало мерзко.

– Как тебя зовут? – спросил Чонин. Первый раз за все время он задал прямой вопрос.

Юноша замешкался, как будто имя было чем-то далеким и почти забытым.– Сын… Сынмин. Ким Сынмин.

– Сынмин, – повторил Чонин. Имя легло на язык странно. Мягко. – Мне плевать, что ты такое.

Сынмин вздрогнул, глаза расширились еще больше.

– Мне плевать, гибрид ты, мутант или пришелец с другой планеты, – продолжил Чонин, его голос набирал привычную, стальную твердость, но в ней не было злости. Была безжалостная ясность. – Ты живешь в моем доме. Ешь мою еду. И сегодня на тебя напали, потому что ты ассоциируешься со мной. Потому что ты — мое. Понимаешь?

Сынмин медленно кивнул, не отрывая от него испуганного взгляда.

– Значит, правила меняются, – сказал Чонин. – Первое: никаких больше превращений у меня за спиной. Ты такой, какой есть. С ушами, хвостом и своим дурацким запахом.

Сынмин покраснел до корней волос (и до кончиков ушей, которые задергались).

– Второе: если что-то происходит — опасность, боль, желание сбежать — ты обращаешься ко мне. Не забиваешься в угол. Не пытаешься решить сам. Ты говоришь. Мне.

– Но ты… ты всегда такой злой, – вырвалось у Сынмина, и он тут же укусил губу, испугавшись собственной дерзости.

Уголок рта Чонина дрогнул. Не в улыбку. В нечто похожее на усмешку, лишенную всякой теплоты.– Да. Я злой. Я самый злой человек, которого ты когда-либо встречал. И это значит, что я лучше всех знаю, как иметь дело с опасностью. Твоя задача — быть тихим, послушным и не лезть под руку. Моя задача — обеспечивать, чтобы в моих стенах было безопасно. Для моего имущества.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Третье: никто, слышишь, НИКТО за пределами этих стен не должен знать, что ты можешь делать. Никто не должен видеть тебя в таком виде. Это не обсуждение. Это приказ.

Сынмин снова кивнул, уже быстрее. В его глазах паника начала медленно отступать, сменяясь осторожным, невероятным облегчением. Его не гнали. Не убивали. Ему… диктовали правила. А правила — это то, что он понимал. Это было почти как дом.

– Теперь спи, – приказал Чонин, откидываясь на спинку стула. – Утро будет долгим.

– А ты… ты останешься? – тихо спросил Сынмин. Его хвост, все еще поджатый, шевельнул кончиком.

Чонин посмотрел на него. На этого странного, наивного, сломанного мальчика, который был и щенком, и человеком, и чьей-то ошибкой, и теперь… его проблемой. Его ответственностью.

– Да, – коротко бросил он. – Я останусь. Пока не решу, что делать дальше.

Сынмин слабо улыбнулся. Это была первая человеческая улыбка, которую Чонин видел на его лице. Она была такой же светлой и доверчивой, как виляние хвоста.– Спасибо, хозяин, – прошептал он и закрыл глаза, будто эти слова истощили последние силы.

Чонин снова застыл, глядя на него. «Хозяин». Слово резануло слух. Оно было рабским, унизительным. Но Сынмин произнес его без тени унижения. С облегчением. С признанием.

Рассвет начал заливать палату серо-голубым светом. Чонин сидел, охраняя сон гибрида, и в его голове выстраивались планы. Новые, сложные. Как интегрировать эту аномалию в свою жизнь? Как обеспечить безопасность, не запирая его в клетке? Как объяснить своим людям, что в его апартаментах теперь живет не просто щенок, а… это?

Он смотрел на спящего Сынмина. На его длинные ресницы, на повязку на ухе, на беззащитно раскинувшуюся руку в гипсе. И странное чувство, щемящее и острое, снова кольнуло его где-то глубоко внутри. Это не была слабость. Это было осознание факта: теперь у него есть точка уязвимости. Живая, дышащая, пахнущая клубникой. И эту уязвимость нужно было не уничтожить, а защитить. Самой мощной, самой безжалостной защитой, на какую он был способен.

Он тихо вздохнул, и его собственный запах свежих булочек, казалось, смешался в воздухе со сладким клубничным ароматом, создавая новый, странный, но уже не чужеродный букет.

Утро, действительно, будет долгим. И вся жизнь, кажется, только что перевернулась с ног на голову.