Глава 2: Двойная жизнь

Прошла неделя. Щенок, которого Чонин в мыслях с раздражением и невольной снисходительностью называл «Мокрым Комком», стал призрачным, но постоянным элементом его роскошного, холодного пространства.

Решение оставить его «на один день» растянулось, как резина. Не потому что Чонин смягчился. Скорее, потому что это было… необременительно. Щенок был тихим, ненавязчивым существом. Он не лаял, не портил мебель, не требовал внимания. Он просто был. Как дорогой, но не особо любимый предмет интерьера — живой, пушистый и пахнущий клубникой.

Чонин вел себя с ним с ледяным нейтралитетом. Он игнорировал его большую часть времени. Утром, выходя из спальни, он лишь скользил взглядом по белому клубку, свернувшемуся на углу черного дивана. Иногда, проходя мимо, бросал на пол купленный кем-то из охраны корм. Ни слова, ни прикосновения. Он сделал для себя строгое правило: не привязываться. Эмоции — слабость. Привязанности — уязвимость. А у Ян Чонина не могло быть уязвимостей.

Щенок, казалось, принял эти правила игры. Он не пытался прыгать на него, не лез с ласками. Он смотрел своими огромными карими глазами, вилял своим несоразмерно большим, пушистым хвостом, когда Чонин проходил мимо, и снова замирал, если взгляд хозяина (хотя Чонин никогда не признал бы этого слова) на нем не останавливался. Он спал у двери спальни, никогда не заходя внутрь без разрешения, которое, разумеется, никогда не звучало.

Но была одна странность, которую Чонин отметил про себя, но отбросил как несущественную. Иногда, возвращаясь поздно вечером, он ловил в воздухе не только сладкий клубничный след, но и другие запахи. Слабый, едва уловимый аромат чистящего средства. Или легкий, теплый шлейф чего-то съедобного — не корма, а именно еды. Однажды ему даже показалось, что от плиты исходит легкое, почти остывшее тепло. Он списал это на свою усталость, на работу воображения или на то, что горничная, которая приходила раз в три дня, сменила чистящие средства. Ему было не до щенка. У него были дела. Большие, опасные, кровавые дела.

---

Однажды утром Чонин, как обычно, вышел из спальни, одетый в безупречный черный костюм. Он собирался на важную, долгую и, вероятно, неприятную встречу с поставщиками оружия на дальнем складе. Дело могло затянуться на весь день и даже захватить часть ночи.

Он бросил взгляд в гостиную. Щенок сидел у дивана, уши на макушке настороженно подняты, хвост осторожно подрагивал.

– Не гадь, не шуми, – буркнул Чонин, уже поворачиваясь к лифту. Его голос был таким же бесстрастным, как всегда. Он даже не дождался реакции, просто вышел, захлопнув за собой тяжелую входную дверь.

Замки щелкнули, система безопасности загудела, перейдя в активный режим. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом климатической системы.

Щенок сидел неподвижно еще минут пять, его большие уши ловили каждый отдаленный звук с улицы — шум отъезжающего автомобиля, крик чайки. Затем он вздохнул. Глубоко, по-человечески. Его карие глаза, всегда такие наивные и щенячьи, на мгновение отразили что-то сложное — смесь облегчения, печали и странной, смиренной радости.

Он встал и потянулся. Но это был не собачий потяг. Его передние лапы вытянулись вперед, спина выгнулась с неестественной для животного пластичностью. Потом по его маленькому телу пробежала легкая дрожь. Словно рябь по воде.

И началось превращение.

Это не было болезненным или драматичным. Это выглядело как мягкое, почти магическое перетекание одной формы в другую. Бежевая шерсть стала светлеть, укорачиваться, втягиваясь в кожу, которая темнела, становясь гладкой и человеческой. Костяк начал расти, вытягиваться с тихим, едва слышным хрустом. Маленькое тельце увеличивалось, меняя пропорции. Лапы вытянулись в длинные, стройные ноги и такие же длинные, изящные руки с тонкими пальцами. Морда сгладилась, черты смягчились, приобретая человеческую, но невероятно милую, почти кукольную красоту.

Больше всего менялись уши и хвост. Огромный пушистый хвост стал тоньше, короче, но не исчез полностью. Он превратился в такой же пушистый, но теперь уже более аккуратный придаток у основания позвоночника, скрытый под простой серой футболкой, которая каким-то чудом оказалась на нем. А те самые висячие уши на макушке лишь уменьшились в размере, но остались на своем месте — теперь это были мягкие, бежевые, покрытые бархатистой шерстью треугольнички, торчащие сквозь взъерошенные каштановые волосы. Они нервно подрагивали.

Через минуту на месте маленького щенка стоял юноша. Лет восемнадцати, ростом около 185 сантиметров. Стройный, почти хрупкий на вид, но с мягкими, плавными линиями плеч и бедер. Его лицо было милым и открытым, с большими, все теми же доверчивыми карими глазами, прямым носом и пухлыми, чуть приоткрытыми губами. Он был босиком. На внутренней стороне его левого запястья, там, где у щенка была татуировка на лапе, теперь виднелись те же иероглифы и номер, выведенные аккуратным, стилизованным шрифтом.

Это был Ким Сынмин.

Он потянулся снова, на этот раз уже по-человечески, закинув руки за голову, и тихо, счастливо вздохнул. Превращение отнимало энергию, и он всегда был голоден после него.

– Уф… Наконец-то, – пробормотал он голосом, который был тихим, мелодичным и немного сонным.

Он осмотрелся. Пустая, величественная, холодная квартира. Его дом. Его единственное безопасное место с тех самых пор, как он сбежал из той белой, пахнущей антисептиком комнаты с решетками на окнах. Он не знал, кто такой Чонин на самом деле. Для Сынмина он был просто Злой Хозяин. Тот, кто не выгнал его в грозу. Тот, кто позволил остаться. Тот, кто хоть и не смотрел на него, не разговаривал с ним, но и не причинял вреда. В мире Сынмина, состоявшем из боли, страха и одиночества, это уже было немыслимой добротой.

И у него был дом. Чистый, теплый, с мягкой мебелью, горячей водой и едой в холодильнике. Пусть он и должен был прятать свою истинную сущность. Это была цена. И он платил ее безропотно.

С веселой, почти детской энергией Сынмин принялся за свой день. Его уши на макушке (которые он не мог контролировать и которые всегда выдавали его настроение) весело подрагивали.

Первым делом — уборка. Он ненавидел беспорядок. В его прежней жизни был только порядок, строгий и стерильный, но тот порядок был тюрьмой. А здесь он наводил свой, уютный порядок. Он аккуратно заправил диван, на котором спал в щенячьем виде. Поднял брошенную Чонином на спинку стула футболку, понюхал ее (пахло булочками и чем-то другим, суровым и взрослым — одеколоном, может быть?), покраснел и аккуратно сложил. Пропылесосил огромный серый ковер, вытер пыль с поверхностей. Всё делал тщательно, с каким-то внутренним удовольствием, словно обустраивал гнездо.

Потом наступило время для его любимого занятия — готовки. Он подошел к огромному, почти неиспользуемому холодильнику. Чонин, казалось, питался воздухом, властью и дорогим кофе. Но Сынмин еще в первую свою «свободную» пробрался на кухню и, дрожа от страха, заказал через умный экран на двери продукты. Простые: рис, яйца, овощи, курицу, молоко, клубничный сироп (от которого его и без того сладкий запах становился еще насыщеннее). Он боялся, что Чонин заметит и разозлится, но тот, похоже, даже не заглядывал в холодильник.

Теперь Сынмин с удовольствием доставал ингредиенты. Он не был шеф-поваром, но в лаборатории, среди прочего, его учили базовым навыкам выживания, и готовка была одним из них. Он сварил рис на пару, чтобы зернышки были отдельными и ароматными. Обжарил курицу с луком и морковью в сладковато-соленом соусе. Приготовил легкий суп. На десерт — омлет с молоком, который больше походил на воздушный пудинг.

Пока он готовил, его хвост (который он старался держать под футболкой, но тот то и дело вырывался наружу, пушистый и выразительный) нетерпеливо подрагивал, а уши ловили каждый шипящий звук со сковороды. Он напевал что-то бессвязное под нос, простую мелодию, которую, кажется, сочинил сам. Он был счастлив. Один в огромной квартире, но не одинокий. У него была цель — сделать так, чтобы Злому Хозяину, когда он вернется, было… не противно. Чтобы он, может быть, однажды… не нахмурился, глядя в его сторону.

После еды и мытья посуды (он вытирал каждую тарелку насухо, чтобы не оставалось разводов) наступало время тишины. Сынмин любил просто сидеть на огромном подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотреть на город внизу. Люди казались ему маленькими, суетливыми муравьями. Он не понимал их мира. Его мир сейчас был размером с эту квартиру. И в центре этого мира стоял высокий, хмурый человек с глазами цвета грозовой тучи.

Иногда, в эти тихие часы, на него накатывала грусть. Кем он был? Что с ним сделали? Почему он может превращаться? На что был рассчитан этот эксперимент? Он не знал. И боялся узнать. Потому что знание, возможно, означало бы, что за ним придут. И тогда кончится этот короткий, украденный у судьбы покой. Кончится его жизнь со Злым Хозяином, который пахнет булочками.

С наступлением вечера тревога начинала подкрадываться к нему. Чонин мог вернуться в любой момент. Сынмин начинал торопиться. Он проверял, не осталось ли где его волос (его человеческие волосы были каштановыми, а шерсть — бежевой, это могло вызвать вопросы). Проверял, не пахнет ли в квартире едой (он открывал окно, чтобы проветрить). Убирал свою футболку (украденную из корзины для белья, самую старую и мягкую) в тайник за холодильником.

Когда на часах (которые он научился понимать) приближалось время возможного возвращения Чонина, Сынмин садился на свое место у дивана. Он закрывал глаза, сосредотачивался. Обратное превращение было легче, почти рефлекторным. Это было возвращение в удобную, безопасную маскировку. Тело сжималось, кости с тихим хрустом принимали другую форму, шерсть прорастала сквозь кожу. Через минуту на полу сидел снова маленький, пушистый, бежевый щенок с висячими ушами и большим хвостом. Он зевнул, свернулся клубком и притворился спящим, хотя все его существо было напряжено в ожидании звука ключей в замке.

---

Чонин вернулся глубокой ночью. День был адским. Переговоры сорвались в открытую перестрелку. Пришлось «утихомиривать» двух слишком жадных поставщиков лично. На его костюме, который он уже снял и сжег в подвале особняка, были чужие пятна. Руки пахли порохом и железом. Голова раскалывалась от мигрени.

Он вошел в квартиру, и его, как всегда, встретила тишина. И слабый, сладкий запах клубники. Он сбросил пиджак на кресло и прошел в гостиную. При свете одной включенной бра он увидел спящего щенка. Тот, услышав шаги, проснулся, приподнял голову, помахал хвостом по полу и снова положил морду на лапы, не решаясь подойти.

Чонин прошел мимо, направляясь к кухне за водой. И на полпути замер. Его острый, всегда настороженный нос уловил нечто. Очень-очень слабое. Почти неуловимое. Но оно было. Запах жареного лука. И… чистого, свежего белья.

Он медленно повернул голову, оглядывая комнату. Всё было на своих местах. Безупречно чисто. Даже слишком чисто. Пылинки не висело в воздухе, что было странно для помещения, которое не убирали сегодня. Он подошел к дивану, провел пальцем по темной обивке. Ни пыли.

Его взгляд упал на щенка. Тот смотрел на него, затаив дыхание. Его большие глаза в полутьме казались еще больше.

– Ты что, тут прибирался, комок? – глухо спросил Чонин, и в его голосе прозвучало не раздражение, а что-то другое. Подозрение. Любопытство.

Щенок лишь жалобно пискнул и прижал уши. И снова вильнул хвостом — жест неуверенный, почти извиняющийся.

Чонин молча смотрел на него секунд десять. Потом фыркнул, махнул рукой и пошел на кухню. Он открыл холодильник, чтобы достать бутылку воды, и снова остановился. Отсеки были заполнены не так, как он помнил. Аккуратными рядами стояли контейнеры с чем-то внутри. Рядом лежали свежие овощи. На полке с напитками, рядом с его дорогими спиртными напитками, стоял кувшин с чем-то молочно-розовым. Клубничный молочный коктейль.

Чонин взял бутылку воды, закрыл дверцу. Он стоял в центре своей ультрасовременной кухни, чувствуя, как привычные границы его мира, четкие и незыблемые, начинают тихо расползаться по швам. Он был не один в этой квартире. И тот, кто был с ним, был чем-то большим, чем просто бездомный щенок.

Он вернулся в гостиную. Щенок все так же сидел, не двигаясь, лишь следя за ним взглядом.

– Ладно, – тихо сказал Чонин, больше самому себе. Он подошел к дивану, сел, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Мигрень била молотами в виски. – Ладно. Играем дальше.

Он не знал, во что играет. Не знал правил. Но он начал чувствовать, что в его железной крепости завелся не просто безмолвный питомец. Завелся тихий, пушистый призрак, который вел свою собственную, двойную жизнь. И пахло этой жизнью не страхом и кровью, а клубникой, жареным луком и какой-то наивной, безрассудной надеждой.

А щенок, видя, что шторм, кажется, миновал, осторожно, неслышно подкрался и улегся у его ног, на безопасном расстоянии. Но на этот раз его хвост, пушистый и большой, лег не просто рядом, а слегка, всего на пару сантиметров, касаясь ботинка Чонина. Как мостик. Как вопрос. Как молчаливая благодарность за то, что он есть.

Чонин это почувствовал. Но не отодвинул ногу.