Глава 1: Ливень и случайная милость

*надеюсь вам понравится ❤️ я стараюсь*Познакомимся:*Ким Сынмин - парень.18 лет(рост 185),.(пахнет коубникой)(веселый добрый,)гибрид щенка(бежевого)..а именно человек с щенячьими пушистыми ушками(висячие) на макушке и пушистым большим хвостом сзади. Умеет превращаться в щенка**Ян Чонин - парень,17 лет(рост 180)(Чонин пахнет, свежеиспечёнными булочками)Высокомерный злой и холодный глава Мафии*________________________________

Предыстория:Сынмин был обычным подростком ну почти обычным, со странностями. Но это не мешало ему быть счастливым и радоваться жизни.Как-то раз сынмин пришел из школы,(он учился в 11 классе)он радовался тому что наконец-то пятница и будут выходные. Он пришел домой попытался открыть дверь, но она не поддавалась(ктотоменил замки)его не пускали домой, он пытался звонить родителям, но они заблокировали его... Сынмин шарахался 2 дня по улицам.. Замерз (он был слишком хрупкий). Потом еще пару дней.. Он не мог . и от изнеможения превратился в щеночка и заполз под ближайший мусорный бак и сидел там.А Чонин как раз в это время ехал домой после ужасного дня_______________________________

Льющийся с небес водопад не просто шел – он обрушивался на город, хлестал по асфальту, смывая с него следы дневной суеты и оставляя лишь отблески фонарей в темных зеркалах луж. Гроза бушевала с первобытной яростью, разрывая небо серебристо-лиловыми молниями, каждая из которых на секунду-другую превращала ночь в день. Гром гремел не просто громко – он сотрясал самые стены, отдаваясь в грудной клетке низкой, угрожающей вибрацией.

В такую ночь разумные существа сидят по домам. В такую ночь даже те, у кого нет дома, ищут любое укрытие: подъезд, навес, промокший до нитки парковый павильон. В такую ночь на пустынные, залитые водой улицы выходят только безумцы, отчаявшиеся или те, у кого слишком много врагов, чтобы бояться простой непогоды.

Ян Чонин принадлежал к последней категории.

Его черный седан, бесшумный и мощный, как хищник, скользнул по мокрому асфальту и замер у подъезда многоэтажного особняка, больше похожего на неприступную крепость, чем на жилой дом. Охранник в непромокаемом плаще тут же раскрыл зонт, но Чонин, выйдя из машины, лишь раздраженно отмахнулся. Дождь тут же принялся за него, серебряными струями стекая с черных, идеально уложенных волос, по темному, безупречно сидящему пальто.

Он был зол. Не просто в дурном настроении – он пылал холодным, сконцентрированным гневом, который был для него привычнее и естественнее, чем простая улыбка. В двадцать лет он держал в ежовой рукавице целую империю теней, и сегодня эти тени слишком активно шевелились. Переговоры сорвались, один из каналов поставок перехватили, а в довершение всего, старый враг, Пак Чжэхён, позволил себе намекнуть на «неопытность юнца». Эта фраза жгла изнутри, как раскаленный штырь. Неопытность. Он, который к своим двадцати уже похоронил больше соперников, чем иные за всю жизнь, который вытащил семейное дело из трясины долгов и сделал его самым грозным именем в городе. Юнец.

Он шагал к парадной двери, не обращая внимания на ливень, на гром, на почтительную скованность охраны. Весь его вид излучал такую концентрацию опасности, что даже мольба о пощаде застыла бы на устах просителя, не успев слететь с губ. Он пахнал… нет, не пах, а нес с собой шлейф холода, влаги и дорогого кожаного салона автомобиля. Но под этим, если бы кто-то осмелился приблизиться, можно было уловить и другое – едва уловимый, теплый, невероятно уютный запах свежеиспеченных булочек. Парадокс, который он сам ненавидел. Проклятая наследственность от бабушки-кондитера. Секрет, известный лишь единицам и тщательно скрываемый под слоями дорогого табака, кожи и железа.

Он уже протянул руку к сканеру отпечатка, когда краем глаза заметил движение. Не резкое, не угрожающее. Жалкое. Из-под роскошного куста промокшей гортензии у крыльца что-то выползло. Нет, не выползло – выплыло, потому что маленькое тельце было так мокро, что больше походило на комок грязной, слипшейся шерсти. Оно встало на нетвердые лапы, пошатнулось и… потянулось за ним.

Чонин замер, его брови сошлись в одну грозную линию. На него смотрели два огромных, совершенно круглых, темно-карих глаза. Глаза тонули в мокрой шерсти бежевого, почти песочного цвета. Это был щенок. Маленький, жалкий, на вид не больше двух-трех месяцев от роду. Породы не определить – помесь, дворняга. Уши, длинные и мягкие, висели мокрыми тряпочками. Он весь дрожал мелкой, частой дрожью, но не отступал. Сделал еще один неуверенный шаг по залитому водой граниту и жалобно, тихо-тихо пискнул.

«Великолепно, – ледяной мыслью пронеслось в голове Чонина. – Именно этого мне сегодня не хватало».

Он резко отвернулся и нажал на сканер. Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая роскошный, теплый, залитый мягким светом холл. Чонин шагнул внутрь, чувствуя, как тепло обволакивает его, вступая в контраст с холодом, идущим от него самого. Он не оглянулся. Собирался было дать указание охране убрать это мокрое недоразумение с глаз долой, но… не стал. Пусть само помрет, если не хватит ума найти нормальное укрытие. У него и своих забот полно.

Но когда массивная дверь начала медленно, бесшумно закрываться, в щель между ней и косяком протиснулся мокрый комочек. Щенок проскользнул внутрь, оставив на полированном мраморе пола грязные, мокрые следы-лапки. Он сел прямо посреди холла, поджав под себя хвост, и снова уставился на Чонина тем же немым, полным необъяснимого доверия взглядом.

Тишина в холле стала гнетущей. Охранник у входа замер, не зная, как реагировать. Он видел, как его босс, которого боялись все, от мелких воришек до главарей синдикатов, медленно, очень медленно поворачивается к дрожащему созданию.

– Убирайся, – тихо сказал Чонин. Его голос был низким, ровным, без эмоций. И оттого в тысячу раз страшнее любого крика.

Щенок лишь наклонил голову набок. Висячее ухо отвалилось в сторону.

– Я сказал, убирайся.

Чонин сделал шаг вперед. Щенок не отпрянул. Наоборот, он снова жалобно запищал и, поджав хвост, но не сдвинувшись с места, помахал его кончиком. Это был жест такой неуверенной, такой абсурдной в данных обстоятельствах надежды, что у Чонина на миг дыхание перехватило от чистой, беспримесной ярости.

Он ненавидел слабость. Ненавидел зависимость. Ненавидел все, что могло вызывать хоть каплю сентиментальности. Его мир был выстроен на силе, контроле и страхе. И это… это было воплощением всего, что он презирал. Жалкое, нуждающееся, немое.

Молния снова блеснула за высокими окнами, и почти сразу грянул гром, такой оглушительный, что даже люстра слегка зазвенела. Щенок взвизгнул от страха, подскочил на месте и, потеряв последние остатки осторожности, бросился к Чонину. Он прижался к его дорогим, промокшим ботинкам, всем своим дрожащим телом, и замер.

Чонин смотрел вниз. На свою ногу. На грязные разводы на черной коже. На это жалкое, трепещущее существо у его ног. В голове крутились варианты. Вышвырнуть ногой. Приказать убрать. Просто раздавить. Каждый из них был логичным, правильным, соответствующим его природе и положению.

Он тяжело вздохнул. Звук был похож на рычание. Затем он наклонился, не сгибая колен, движением, полным отвращения, и взял щенка за загривок. Шерсть была ледяной и липкой. Животное завизжало, но не от боли, а, кажется, от неожиданности, и беспомощно повисло в его железной хватке.

– Проклятье, – прошипел Чонин себе под нос.

Он прошел через холл, оставляя за собой мокрый след и капли с пальто, держа перед собой щенка на вытянутой руке, как какой-то неприятный, но необходимый для изучения предмет. Лифт умчал их на самый верх, в его личные покои. Чонин бросил дрожащий комок шерсти на пол в просторной, минималистичной ванной комнате из черного мрамора.

– Сиди. Не двигайся.

Щенок сел, прижав уши. Он, кажется, понял интонацию, если не слова. Чонин скинул промокшее пальто, бросил его в корзину для белья, расстегнул манжеты рубашки. Все его движения были резкими, отрывистыми. Он включил воду в огромной раковине, отрегулировал температуру, нашел где-то старое, мягкое полотенце. Потом, снова со вздохом, означающим «за что мне все это», взял щенка и посадил в теплую воду.

Дальше происходило нечто немыслимое для тех, кто знал Яна Чонина. Он, глава мафии, чье имя заставляло трепетать целые районы, собственноручно, с глубочайшим выражением брезгливости на лице, отмывал грязного дворняжку. Грязь, песок, промокшие листья – все поплыло прочь. И под слоем грязи оказалась мягкая, пушистая, бежевая шерсть, которая после промывки и сушки полотенцем стала напоминать взбитые сливки. Щенок, почувствовав тепло и безопасность, ожил. Он перестал дрожать, его круглые глаза стали еще больше, а когда Чонин, морщась, вытирал ему морду, он… лизнул ему палец.

Чонин отдернул руку, как от огня. В его глазах вспыхнуло что-то дикое, почти паническое. Он ненавидел неожиданные прикосновения. А этот был теплым, шершавым и бесконечно доверчивым.

– Не смей, – бросил он, и его голос снова обрел привычную ледяную твердость.

Он завернул теперь уже чистого и почти сухого щенка в сухое полотенце и вынес из ванной. Поставил его на пол в гостиной, где все было выдержано в строгих серых, черных и стальных тонах. Мягкий, светлый комочек смотрелся здесь как инопланетянин.

– Вот. Теперь ты чистый и сухой. Утром исчезнешь, – заявил Чонин, глядя на него сверху вниз. Он повернулся, собираясь пройти в спальню, оставив незваного гостя наедине с дизайнерским интерьером.

Но тут он впервые это заметил.

Ранее, под слоем грязи и мокрой, слипшейся шерсти, этого не было видно. А теперь, когда щенок, освободившись из полотенца, неуверенно встряхнулся, Чонин увидел нечто странное. Хвост. Он был слишком… большим. Слишком пушистым. И при встряхивании он не просто болтался – он изгибался с некоей грацией, которая не свойственна обычным дворнягам. И уши… те самые длинные, висячие уши, теперь чистые и мягкие, сидели… не совсем на голове. Они располагались выше, на самой макушке, и были необычайно подвижными.

Щенок, почувствовав на себе взгляд, снова повернул голову. И в этот момент уши его насторожились, повернулись вперед, словно локаторы. А хвост, этот огромный, пушистый веер, медленно и осторожно помахал из стороны в сторону.

Тревожная мысль, смутная и невероятная, мелькнула в голове Чонина. Но он тут же отбросил ее. Усталость. Стресс. Гроза. Галлюцинации. Он слишком много работал. Проклятый Пак Чжэхён со своими «юнцами».

Он махнул рукой, решив игнорировать и щенка, и собственные глупые мысли.

– Делай что хочешь. Только не подходи ко мне, не гади здесь и не шуми.

Чонин прошел в спальню и плотно закрыл за собой дверь. Он скинул одежду, принял душ, пытаясь смыть с себя не только грязь дня, но и странное ощущение, оставшееся от контакта с этим существом. Запах свежей выпечки в ванной стал еще сильнее – видимо, горячая вода и пар растормошили его собственный, ненавистный аромат. Он вышел, надел черный шелковый халат и прилег на огромную кровать, уставившись в темноту потолка. За окном все еще бушевала гроза, но уже слабее. Раскаты грома откатывались куда-то вдаль.

Он почти начал засыпать, когда услышал звук. Тихий, жалобный, царапающий. Прямо в дверь его спальни.

«Нет, – подумал Чонин с тупой яростью. – Нет-нет-нет».

Царапанье повторилось. Потом тихий скулеж. Очень тихий, как будто щенок помнил запрет на шум, но не мог с собой справиться.

Чонин лежал, стиснув зубы. Он представлял, как игнорирует это. Как засыпает под этот назойливый аккомпанемент. Но он знал себя. Он не уснет. Его и без того искушенные нервы будут натянуты как струны, ожидая следующего звука. Он скомкал простыню в кулаке.

С грохотом он встал, распахнул дверь. В слабом свете, падающем из окна, он увидел его. Щенок сидел у порога, поджав хвост. Увидев Чонина, он жалобно пискнул и помахал кончиком хвоста по полу.

– Чего тебе еще?! – рявкнул Чонин, и его голос в тишине квартиры прозвучал как новый удар грома.

Щенок вздрогнул, прижал уши, но не отступил. Он просто смотрел. Его огромные глаза в полутьме казались бездонными.

Чонин закрыл глаза. Он считал до десяти. По-корейски. Потом по-английски. Потом по-японски. Ничего не помогало. В его голове вдруг всплыла картина: он сам, много лет назад, маленький, заброшенный, сидящий под дверью кабинета отца и ждущий, когда тот хоть на минуту обратит на него внимание. Та же беспомощность. То же молчаливое ожидание.

«Слабость, – закричало в нем все. – Это ловушка. Избаться. Сейчас же».

Но его тело действовало вопреки разуму. Он повернулся, не закрывая дверь, и пошел обратно к кровати. Он лег, повернувшись лицом к стене, спиной к двери. Это был не приглашение. Это было капитуляцией. Молчаливое, яростное разрешение.

Он услышал осторожное шуршание коготков по паркету. Потом тихий вздох. Потом – щенок, едва дыша, запрыгнул в ноги кровати. Не на нее. На одеяло, в самом ее конце, свернулся крошечным клубком и замер.

Чонин лежал, чувствуя его легкий вес у своих ног. Дождь за окном стихал, переходя в убаюкивающий шепот. Гроза уходила. А в комнате, поверх запаха дорогого мыла и чистого белья, чудился едва уловимый, сладковатый, молочный запах. Как клубничный молочный коктейль. Абсурдный, детский, неуместный. Он шел от мокрой, а теперь уже почти сухой шерсти щенка.

«Утром, – последней мыслью перед сном пообещал себе Чонин, сжимая кулаки под одеялом. – Утром я вышвырну его на улицу. Первым делом».

---

Утро пришло ясное и пронзительно-чистое. Солнце заливало спальню, играя на стальных поверхностях и черном шелке простыней. Чонин проснулся от непривычного ощущения. Он был не один. На груди, прямо над сердцем, лежал теплый, тяжеловатый комок. И тихо, очень тихо посапывал.

Щенок спал. Он свернулся калачиком, его морда была запрятана под собственный огромный хвост, который теперь, сухой и чистый, выглядел как плюмаж из бежевого шелка. Уши, торчащие на макушке, иногда вздрагивали. Он пах. Пах тем самым сладким, молочно-клубничным ароматом, который теперь заполнил собой подушку и даже смешался с ненавистным запахом свежей выпечки от самого Чонина.

Чонин лежал без движения. Его первый порыв – швырнуть это существо через всю комнату – застрял где-то между мозгом и мышцами. Он чувствовал тяжесть. Тепло. И абсолютное, безоговорочное доверие, с которым щенок уснул на нем, враге всего живого.

Он осторожно, чтобы не разбудить, приподнял голову и взглянул вниз. При дневном свете аномалия была еще очевиднее. Эти уши. Этот хвост. Они не были… обычными. Они были частью него, росли из него, но их форма, расположение, густота шерсти – все это выходило за рамки нормальной биологии. Это не было животное. Во всяком случае, не совсем.

Щенок во сне вздохнул и перевернулся на спину, подставив солнцу пушистый живот. И в этот момент Чонин увидел нечто, от чего холодная волна прошла по его спине. На внутренней стороне передней лапы, там, где у собак обычно бывает пятно или родинка, была… татуировка. Крошечная, едва заметная, но четкая. Несколько иероглифов. И номер.

Это не была случайная дворняга. Это было чье-то… имущество. Помеченное, пронумерованное. И, судя по всему, сбежавшее.

Мысли в голове Чонина заработали с привычной, холодной скоростью. Лаборатория. Нелегальные генетические эксперименты. Гибридизация. Такие слухи ходили по темным уголкам города, но он никогда не сталкивался с результатами. До сегодняшнего дня. Значит, кто-то потерял свой «материал». И этот «материал» теперь лежит у него на груди и пахнет клубничным коктейлем.

Он должен был избавиться от него. Немедленно. Вернуть владельцам, или, что более вероятно, просто уничтожить, чтобы не оставлять следов. Это был разумный, безопасный, единственно верный путь.

Щенок во сне дернул лапкой и слабо тявкнул. Его ухо на макушке задергалось. Он выглядел беззащитным. И он пришел к нему. В самую страшную грозу, к самому опасному человеку в городе.

Чонин медленно, очень медленно поднял руку. Он посмотрел на свои длинные, сильные пальцы, которые могли сломать шею, подписать смертный приговор или отправить на дно целый бизнес. Затем он опустил руку и… легонько, одним пальцем, коснулся мягкой шерсти на щенячьем животе.

Шерсть была невероятно мягкой. Теплой. Живой.

Щенок проснулся. Он открыл свои карие глаза, медленно, сонно поморгал, увидел склонившееся над ним лицо Чонина и… улыбнулся. Да, именно улыбнулся, по-собачьи, высунув кончик розового языка. И виляя хвостом. А потом он лизнул палец Чонина.

На этот раз Чонин не отдернул руку. Он просто смотрел. На палец. На щенка. На солнечный луч, который золотил его шерсть.

«Проклятье», – снова подумал он. Но на этот раз в этой мысли не было ярости. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость от борьбы с чем-то, что он не мог назвать.

Он сел на кровати. Щенок скатился ему на колени, потянулся и зевнул, показав крошечные белые зубы.

– Ладно, – тихо сказал Чонин, глядя в окно на очищенное грозой небо. – Ладно. Один день. Чтобы ты отъелся и пришел в себя. А потом… потом посмотрим.

Он не знал, что «потом» уже наступило. Что в тот момент, когда он, раздраженный и уставший, не вышвырнул мокрый комок шерсти обратно в ливень, все уже было решено. Что этот один день растянется на неопределенный срок. Что запах свежих булочек и молочной клубники теперь будет смешиваться в его холодной, стерильной крепости.

И что в его мир, выстроенный из железа и льда, только что ворвалось нечто теплое, пушистое и совершенно непредсказуемое. Не просто щенок. Нечто большее. Начало истории, которую он никогда не планировал писать.________________________________Всем добрый вечер! Надеюсь у вас был хороший новый годЭто мой толи 4 толи 5 фанфикНо я рада что вам наверное нравится это читать