ночная смена

(образ О Ха Юн)

Ха Юн не боялась темноты. Она боялась людей, которые появлялись из темноты.

Клуб к часу ночи опустел. Трое школьников ушли ещё в полночь, мужик в помятом костюме, который всю прошлую смену проспал в вип-кабинке, сегодня не явился. Мониторы в зале продолжали мерцать, но за ними никто не сидел. Только белый шум вентиляторов и монотонный гул системников.

Со Хён ушла в одиннадцать, оставив Ха Юн инструкцию на случай проблем: «Если что звони мне. Или хозяину. Или просто ори. Кто-нибудь да услышит». Ха Юн кивнула, но знала, что звонить не будет. Она привыкла справляться сама.

Ночь выдалась тёплой, почти душной. Ха Юн сидела за стойкой, подперев щеку рукой, и смотрела на монитор камер. Восемь квадратов. Пустые кресла. Тёмные углы. Один из углов на третьей камере был почти неосвещён, лампочка над ним перегорела ещё на прошлой неделе, и хозяин обещал починить, но забыл. Ха Юн знала, что там никого нет. Проверяла два раза.

Она потянулась, поправила резинку на запястье и рассеянно провела ладонью по мягкой ткани свитшота - голубой, с коричневой полосой на рукавах, какая-то английская надпись, смысла которой она не разбирала, но вещь была удобной и тёплой. Спортивные штаны широкими складками собирались на коленях. Волосы распущены, к концу смены они уже начинали путаться и лезть в лицо, но перевязывать было лень.

Ровно в час тридцать пять дверь с грохотом распахнулась.

Ха Юн вздрогнула и выпрямилась. На пороге стоял мужчина. Не подросток, не обычный посетитель, взрослый мужик, лет сорока, с опухшим красным лицом, мутными глазами и запахом, который долетел до стойки даже с расстояния в пять метров. Перегаром. И чем-то ещё, то ли потом, то ли дешёвым одеколоном, которым пытались забить первое.

— Добрый вечер, — сказала Ха Юн ровно. — Вы хотите забронировать компьютер?

Мужчина шагнул внутрь. Дверь за ним сама захлопнулась слишком громко. Он пошатнулся, ухватился за край соседнего кресла, выпрямился и уставился на неё.

— Да, — голос сиплый, с хрипотцой. — Комп. Мне. Комп.

— Клуб работает до восьми утра, но у нас есть правила, — Ха Юн говорила спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Посетители в состоянии алкогольного опьянения не обслуживаются.

Мужчина не расслышал. Или не захотел расслышать.

— Сказал, дай комп, — он сделал ещё шаг. Теперь между ними было метра три. Стол. Стойка. Пластиковый барьер.

— Я вас не обслуживаю, — Ха Юн положила руки под стойку, туда, где лежала тревожная кнопка. Та самая, которая почти не работала. — Пожалуйста, покиньте помещение.

— Ах ты, сука! — взорвался мужчина. Лицо его налилось кровью, вены на лбу вздулись. — Ты кто такая, чтобы меня выгонять?! Я плачу! У меня деньги есть! — он судорожно полез в карман, вытащил смятую купюру и швырнул её в сторону стойки. Бумажка упала на пол. — Видишь?! Я плачу!

— Уберите деньги и выйдите, — Ха Юн не повысила голос. Но внутри колотилось, сердце грохотало в рёбрах, ладони вспотели. Она не боялась отца даже пьяного. Но отец хотя бы никогда не бил её на людях. А этот мог.

Мужчина заорал. Слова слились в кашу из мата, угроз, обещаний «показать, где раки зимуют». Он обошёл стойку. Не через барьер, просто сделал шаг вбок, туда, где был проход. И теперь стоял в полуметре от неё. От его дыхания тошнило.

— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Я тебя...

Он замахнулся.

Ха Юн не успела испугаться. Не успела зажмуриться. Не успела даже понять, что сейчас произойдёт, потому что в следующую секунду мужчина исчез из её поля зрения.

Вместо него появилась тень. Высокая. Быстрая. Тихая.

Гым Сон Дже.

Ха Юн не слышала, как он встал. Не слышала, как подошёл. Она вообще забыла, что в клубе есть кто-то ещё, все камеры показывали пустые залы, но третья была разбита, угол не просматривался, и всё это время Сон Дже сидел там, в темноте, и ждал.

Или не ждал. Просто был.

Он схватил мужчину за запястье, той самой руки, которая летела к лицу Ха Юн. Резко. Жёстко. Мужчина взвизгнул. Сон Дже дёрнул, раздался сухой хруст. Палец. Указательный. Левая рука. Мужчина заорал, но крик оборвался, Сон Дже ударил его второй рукой в челюсть. Коротко. Точно. Без замаха.

Тело рухнуло на пол, как мешок с картошкой. Глухой удар и тишина.

Ха Юн не могла дышать.

Она смотрела на распластанное тело, мужчина даже не дёргался, просто лежал лицом вниз, подогнув под себя сломанную руку, и не понимала, жив ли он. Кровь? Нет, крови не было. Только тишина. Только Сон Дже, стоящий над телом и поправляющий очки спокойным, почти скучающим жестом.

— Сопляк, — бросил он в сторону бесчувственного тела. Потом поднял глаза на Ха Юн.

Она смотрела на него расширенными глазами. Губы приоткрыты. Дрожь прошла по всему телу, от пальцев ног до макушки. В голове была пустота. Ни одной мысли.

Сон Дже сделал шаг к стойке. Остановился. Посмотрел на неё сверху вниз через стёкла очков.

— Очнулась?

Голос низкий. Спокойный. Без насмешки. Без жалости.

Ха Юн моргнула. Один раз. Второй. Воздух вернулся в лёгкие.

— Да, — выдохнула она. Тихо. Хрипло.

— Работай, — сказал Сон Дже и развернулся.

Он перешагнул через тело, как через мусор, и пошёл обратно в свой тёмный угол. Ха Юн слышала его шаги, ровные, неторопливые. Скрип кресла. Тишину.

Она стояла и смотрела на мужчину на полу. Тот чуть пошевелился, значит жив. Значит, всё в порядке. Можно дышать.

Ха Юн достала из подсобки тряпку и ведро, не мыть кровь, крови нет, просто чтобы занять руки. Протёрла стойку. Протёрла стол. Переставила стулья.

К трем часам мужчина очнулся, застонал, поднялся на четвереньки и, не глядя на стойку, выполз на улицу. Дверь за ним хлопнула.

Сон Дже больше не выходил из угла до утра.

А Ха Юн сидела, сжимая в кармане спортивных штанов ключи от квартиры, и не могла остановить дрожь в пальцах. Не от страха. И не от холода.

Она не знала, от чего.