свои правила

(образ О Ха Юн)

Ночь тянулась медленно, как жевательная резинка, прилипшая к подошве. Ха Юн успела принять три заказа, переставить стулья в зале и выучить расположение всех камер наизусть. К шести утра посетители начали расходиться, оставляя за собой горы пластиковых стаканчиков и запах пота. Она протёрла стойку, поправила пучок на затылке, лимонная толстовка при ярком свете казалась ещё ярче, почти кислотной, и Ха Юн пожалела, что не взяла что-то поскромнее. Но других чистых вещей не осталось, а постирать она успеет только завтра.

До конца смены оставалось два часа. Она уже представила, как вернётся в свою пустую однушку, упадёт на продавленный диван и провалится в сон без сновидений. Но в половине седьмого дверь снова распахнулась.

Ха Юн подняла голову и внутренне напряглась.

Гым Сон Дже вошёл один. Без своей свиты. В той же толстовке с капюшоном, в драных джинсах, кедах, которые помнили лучшие времена. Очки сидели на переносице ровно, стёкла слегка затемнены, но в полумраке утра казались чёрными. Он не смотрел на неё. Прошёл к своему углу, сел, снял очки, протёр их подолом толстовки, надел обратно. И только после этого поднял взгляд на стойку.

Ха Юн замерла.

Он смотрел прямо на неё. Не мигая. Как тогда, в камеру. Но теперь между ними не было монитора, только десяток метров пустого зала и утренний полумрак. И в этом взгляде не было ничего, ни интереса, ни угрозы, ни даже любопытства. Просто факт: она здесь, он её видит.

Ха Юн первой отвела глаза. Уставилась в экран кассы, хотя касса была выключена. Сердце билось где-то в горле, но она не подала виду. Она умела не подавать виду. Этому научил отец: когда над тобой нависает пьяная тень, главное не дрогнуть. Не заплакать. Не показать, что ты боишься.

— Эй, администратор.

Голос раздался слишком близко. Ха Юн дёрнулась, перед стойкой стоял какой-то парень, которого она не слышала. Коротко стриженный, в спортивном костюме, с лицом, которое хотелось назвать «амёба». Он опирался локтями на стойку и пялился на неё с нахальной улыбкой.

— Ты новенькая, да? Лицо незнакомое.

— Да, — ответила Ха Юн. Одно слово. Коротко.

— А старая куда? Ну, та, с проколотой бровью?

— Ушла.

— А когда придёт?

Ха Юн пожала плечом и сказала:

— Не знаю.

Парень хмыкнул. Обвёл взглядом её лицо, спустился ниже к толстовке, задержался на кольцах. Потом снова поднялся к глазам.

— Красивая, — сказал он, словно делал комплимент камню. — А как зовут?

Ха Юн промолчала. Только сжала губы.

— Я спросил, как зовут, — повторил он, и в голосе прорезались металлические нотки. — Ты глухая?

— О Ха Юн, — ответила она ровно. Без улыбки. Без приветливости.

— О? — он прищурился. — Сирота, что ли? Отец помер?

Она могла бы ответить. Могла бы сказать, что отец жив, но лучше бы он сдох. Могла бы послать его подальше. Но что это изменило бы? Такие, как он, ищут реакции. Любой. Даже злость, это уже победа для них.

Ха Юн опустила глаза на клавиатуру и сделала вид, что что-то печатает.

— Эй, я с тобой разговариваю! — парень стукнул ладонью по стойке. Громко. Звонко. В тишине раннего утра этот звук прокатился по залу, как выстрел.

Ха Юн не подняла головы.

За его спиной, в углу, раздался шорох. Кожа кресла скрипнула. Парень в спортивном костюме даже не обернулся, он был слишком занят, прожигая Ха Юн взглядом.

— Ты вообще разговаривать умеешь, или у тебя язык отсох?

— Умею, — сказала она тихо. Не ему. Просто в пространство.

Парень хотел сказать что-то ещё, но его перебили. Не словами, тенью. Высокая фигура возникла за его спиной так бесшумно, что Ха Юн даже не поняла, когда Сон Дже успел встать и подойти. Он просто оказался там в полуметре от стойки, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел на парня сверху вниз.

Парень обернулся, увидел, кто за ним стоит, и побелел. Буквально. Ха Юн никогда раньше не видела, как лицо человека теряет цвет за секунду, но это произошло.

— Сон Дже... я не знал... — залепетал он. — Я просто...

— Вали, — сказал Сон Дже. Одно слово. Без интонации. Без жеста.

Парень слетел с места и выбежал из клуба быстрее, чем Ха Юн успела моргнуть.

Наступила тишина.

Сон Дже повернулся к ней. Теперь они смотрели друг на друга через стойку. Она снизу вверх, он сверху вниз. Лицо его ничего не выражало. Но за стёклами очков что-то мелькнуло. Не любопытство. Не раздражение. Что-то другое.

— Могла ведь заорать, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Могла позвать на помощь.

Ха Юн сглотнула. Её губы дрогнули, но она не произнесла ни звука. Что говорить? Спасибо? Зачем? Он не защищал её, он просто убрал то, что ему мешало. Со своей территории.

— Ты вообще говорить умеешь? — повторил он вопрос того парня, но иначе. Без агрессии. С лёгкой брезгливостью, как будто ему было неинтересно, но нужно было удостовериться в факте.

— Умею, — сказала Ха Юн. Снова тихо. Снова не ему, в пустоту.

Сон Дже наклонил голову чуть вбок. Очки чуть сползли, открывая угол глаза, тёмного, с острым зрачком. Он рассматривал её несколько долгих секунд. Потом криво улыбнулся. Улыбка вышла недоброй, уголок губ дёрнулся вверх, но глаз не тронуло.

— Рыбка, — произнёс он, как будто пробовал слово на вкус. — Ты как рыбка в аквариуме. Рот открываешь, а звука нет.

Он поправил очки и развернулся. Ушёл к своему углу так же бесшумно, как и подошёл. Сел, положил ноги на соседний стул, закрыл глаза. И больше не смотрел на неё до конца смены.

А Ха Юн сидела, вцепившись пальцами в край стойки, и чувствовала, как внутри поднимается странная волна не страха, не благодарности, а чего-то липкого и горячего, чему она не знала названия.

«Рыбка», — повторила она про себя. Глупо. Унизительно. Но почему-то это слово застряло в голове, как заноза, и не выходило.

Она молчала весь остаток смены. Молчала, когда пересчитывала кассу. Молчала, когда выходила на улицу в серое утро. Молчала, когда шла к автобусной остановке.

И только дома, упав на диван лицом в подушку, она прошептала в темноту:

— Рыбка.

И почему-то улыбнулась.