21. за меня все решили

Через два дня, когда ломка немного отпустила и я смогла хотя бы стоять на ногах без дрожи, я пошла к Хёнджину.

Я не спрашивала разрешения у Чана. Просто оделась, вышла из комнаты, прошла мимо него в прихожей. Он сидел на кухне, пил кофе, смотрел в стену.

— Я к Хёнджину, — сказала я.

Он поднял голову. В глазах — холод и ярость, которые не прошли за эти дни.

— Я запретил тебе.

— Ты не мой отец, — ответила я.

— Я тот, кто не даст тебе сдохнуть, — сказал он.

— Я не сдохну, — я надела куртку. — Мне нужно с ним поговорить.

— Я поеду с тобой.

— Нет, — я посмотрела на него. — Ты не поедешь. Это мой разговор. Пожалуйста.

Он сжал челюсть. Молчал долго.

— Если ты не вернёшься через два часа — я приеду сам, — сказал он.

— Хорошо, — ответила я и вышла.

Хёнджин открыл дверь почти сразу. На нём была домашняя футболка, волосы растрёпаны. Увидел меня, впустил, не говоря ни слова.

Я зашла в гостиную. Он закрыл дверь.

— Ты выглядишь лучше, — сказал он.

— Я выгляжу как смерть, — ответила я. — Не надо врать.

Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— Зачем пришла?

— Чан знает, — сказала я.

Хёнджин замер.

— Знает что?

— Всё. Про наркотики. Про то, что я зависима. Он не знает, что это ты, — я посмотрела на него. — Но он узнает. Он не отстанет.

Хёнджин сел на диван, провёл рукой по лицу.

— Ты сказала ему?

— Нет, — я села рядом. — Он сам увидел. В ломке. Я не называла имён.

Он молчал долго.

— Зачем ты пришла? — повторил он.

— Чтобы ты знал, — сказала я. — И чтобы мы решили, что делать дальше.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было страха. Только усталость.

— Я поговорю с ним, — сказал он.

— Что? — я не поверила.

— Я поговорю с Чаном, — повторил он. — Сам. Объясню.

— Ты с ума сошёл? — я вскочила. — Он убьёт тебя.

— Не убьёт, — Хёнджин покачал головой. — Он хочет, чтобы ты была в безопасности. Я скажу, что больше не дам тебе. И не дам. Обещаю.

Я смотрела на него. В его глазах не было лжи.

— Ты обещаешь? — спросила я.

— Обещаю, — сказал он. — Я не хочу быть тем, кто тебя убил.

На следующий день Хёнджин сам пришёл к нашему дому.

Я увидела его из окна — стоял у подъезда, смотрел в телефон, ждал. Чан был дома. Я подошла к нему в гостиную.

— Он пришёл, — сказала я.

Чан поднял голову.

— Кто?

— Хёнджин. Поговорить с тобой.

Чан встал. Лицо стало каменным.

— Ты позвала его?

— Он сам пришёл, — сказала я. — Он хочет объяснить.

Чан молча прошёл мимо меня, открыл дверь. Я пошла за ним.

В прихожей он надел куртку, вышел на лестничную клетку. Я осталась стоять в дверях, наблюдая.

Хёнджин поднялся на наш этаж. Они стояли друг напротив друга — Чан, выше и шире в плечах, и Хёнджин, напряжённый, но спокойный.

— Говори, — сказал Чан.

— Я давал ей наркотики, — сказал Хёнджин. — Я знаю, что это было неправильно. Я знаю, что ты хочешь меня убить. Но я обещаю — больше никогда. Я прекращаю.

Чан смотрел на него. Молчал так долго, что я испугалась.

— Если я узнаю, что ты снова дал ей хоть что-то, — сказал он наконец, — ты не доживёшь до следующего утра. Это не угроза. Это обещание.

— Я понял, — сказал Хёнджин.

— Ты лечишь её? — спросил Чан.

— Нет, — Хёнджин покачал головой. — Я не врач. Я просто друг, который сделал ей больно.

— Друг? — Чан усмехнулся. — Друзья не подсаживают на наркотики.

— Я знаю, — Хёнджин опустил глаза. — Но я хочу, чтобы она была жива. И если для этого нужно держаться от неё подальше — я уйду.

Чан смотрел на него. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ты хочешь, чтобы он ушёл? — спросил он.

Я стояла в дверях, сжимая ручку.

— Нет, — сказала я. — Не хочу.

Чан кивнул. Повернулся обратно к Хёнджину.

— Ты не будешь давать ей наркотики, — сказал он. — Ты не будешь поощрять её зависимость. Ты будешь следить, чтобы она ела, спала и ходила к врачу, если понадобится. Это твоя ответственность. Ты её взял, когда начал давать это дерьмо.

— Хорошо, — сказал Хёнджин.

— И если ты снова сделаешь ей больно — я узнаю. И ты пожалеешь.

— Я понял, — сказал Хёнджин.

Чан развернулся и ушёл в квартиру. Не попрощался.

Я осталась стоять в дверях. Хёнджин смотрел на меня.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я.

Он шагнул ко мне, взял за руку.

— Я сдержу обещание, — сказал он. — Никогда больше. Даже если ты попросишь.

— А если я не попрошу? — спросила я.

— Тогда мы попробуем жить без этого, — он усмехнулся. — Как обычные люди.

Я не знала, смогу ли. Но в его глазах было что-то новое — не холод, не усталость. Решимость.

— Иди, — сказал он. — Чан ждёт.

Он поцеловал меня в лоб и ушёл.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Внутри было пусто — но теперь эта пустота не пугала.

Чан стоял в коридоре, смотрел на меня.

— Ты будешь ненавидеть меня за это? — спросил он.

— За что?

— За то, что я не дал тебе умереть.

Я подошла к нему, обняла. Он не ожидал — замер на секунду, потом обнял в ответ.

— Нет, — сказала я. — Не буду.

Мы стояли в коридоре, обнявшись. Я чувствовала тепло его тела, слышала, как бьётся сердце.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — ответил он. — Ты моя семья. Даже если ты меня бесишь.

Я усмехнулась. Впервые за долгое время искренне.

Время шло. Я не считала дни — они слились в одну серую полосу без дозы, без ломки, без обещаний. Хёнджин держал слово. Никогда больше. Даже когда я приходила к нему вечером, даже когда садилась рядом и смотрела на него пустыми глазами — он не доставал пакетик. Я не просила. Я боялась, что если попрошу — он даст. Или не даст. И то, и другое было страшно.

Мы перестали говорить о наркотиках. Перестали говорить о Чане. Перестали говорить о нас. Иногда я приходила к нему, мы молча смотрели фильм или просто сидели на диване. Иногда он звал меня — писал «приходи» — и я шла.

Секс остался. Может, потому что это было привычкой. Может, потому что нам обоим было нечем заполнить пустоту. Он брал меня без нежности, я не просила о ней.После он отворачивался к стене, я смотрела в потолок. Иногда я засыпала у него на плече. Иногда уходила сразу.

Больше ничего. Ни поцелуев при встрече. Ни «как дела». Ни «ты мне нужна». Только секс. Только тишина. Только привычка, которая не имела значения.

Я думала, что так будет всегда. Что мы застряли в этом — двое сломанных людей, которые не умеют по-другому. Но однажды я пришла к нему и увидела. Чужие туфли в прихожей. Женские. Не мои. Я не спросила, чьи. Не стала заходить. Просто развернулась и ушла. Хёнджин не догнал. Не написал. Не спросил, почему я ушла.

Я шла домой и чувствовала, как внутри закипает ревность. Такая же жгучая, как в тот раз, когда я увидела видео с той девушкой. Такая же бесполезная. Потому что у нас нет отношений. Потому что он может делать что хочет. Потому что я сама выбрала это — быть ничем. Просто телом, которое иногда приходит к нему.

Я не вернулась к нему после того дня. Он не писал. Я не писала. Тишина затянулась на неделю. Потом на две. Потом на месяц. Я смотрела на его имя в телефоне, но не нажимала.

Хёнджин, наверное, тоже не писал. Потому что надоело. Потому что я была проблемой, которую он не умел решать. Потому что легче было забыть, чем пытаться. Я не знала точно. Мы не говорили об этом. Мы вообще перестали говорить.

Однажды я встретила его в школе. Он шёл по коридору с друзьями, улыбался чему-то, был таким же красивым и чужим, как в первый день. Увидел меня. На секунду его взгляд задержался на моём лице. Я ждала — подойдёт? Скажет что-то? Он отвернулся и продолжил разговор с другом.

Я смотрела ему вслед и чувствовала пустоту. Не боль — пустоту. Ту самую, которую раньше заполняла доза. Потом — он. Потом — секс. Теперь нечем было заполнить. Я стояла посреди коридора, а мимо шли люди, и никто не замечал, что я рассыпаюсь на куски.

— Ты в порядке? — спросила Юнсо, подходя ко мне.

— Да, — ответила я. — Всё нормально.

Она не поверила. Но не стала спрашивать.

Я пошла на урок. Села за последнюю парту, достала тетрадь, смотрела в доску. Не видела её. Только его профиль — через несколько рядов, на другом конце класса. Он не обернулся.

Мы отдалились.Просто потому, что оба устали. Я — от ревности, от боли, от того, что он никогда не будет моим по-настоящему. Он — от меня. От моих проблем. От того, что я требую большего, чем он может дать.

Это не было концом со слезами и обещаниями. Это было тихое, молчаливое исчезновение друг из друга. Как будто мы никогда и не были близки. Как будто всех этих ночей не существовало. Как будто он не держал меня за руку, когда мне было плохо. Как будто я не плакала у него на плече.

Всё было. И ничего не осталось.

Я сидела дома вечером, смотрела в потолок, и думала о том, что, наверное, это и есть взросление. Когда ты принимаешь, что люди уходят. Не с хлопком двери — просто перестают быть частью твоей жизни. И ты живёшь дальше. Потому что другого выхода нет.

Чан зашёл в комнату, сел на край кровати.

— Ты сегодня сама не своя, — сказал он.

— Я всегда сама не своя, — ответила я.

Он посмотрел на меня. Не стал спрашивать про Хёнджина. Он уже знал — мы больше не видимся. Чан не сказал «я же говорил». Не сказал «так тебе и надо». Просто сидел рядом, и этого было достаточно, наверное.. я уже ничего не понимаю.

— Хочешь чай? — спросил он.

— Давай, — ответила я.

Он ушёл на кухню. Я слышала, как гремит посуда, как закипает чайник.

Я подумала о Хёнджине. О том, как он выглядел сегодня в коридоре — красивый, чужой, недосягаемый. О том, что, наверное, он никогда не был моим. Просто мы перепутали зависимость с близостью. А когда зависимость прошла — не осталось ничего.

Чан вернулся с двумя кружками. Дал мне одну, сел рядом.

— Чан, — сказала я.

— Что?

— Ты когда-нибудь терял человека, который был тебе важен?

Он подумал.

— Да, — сказал он. — Но я научился с этим жить.

— Как?

— Просто жить, — он пожал плечами. — По утрам вставать. Есть. Работать. Ждать, когда станет легче. Становится.

Я сделала глоток чая.

— А если не становится?

— Становится, — повторил он. — Не сразу. Но становится.

Я не знала, верить ли. Но хотелось верить. Хотя бы в это.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он.

Мы сидели на кровати, пили чай и молчали. За окном темнело. Где-то далеко, в другой жизни, Хёнджин, наверное, тоже пил чай. Или спал с кем-то. Или просто жил. Без меня. Как и я — без него.

Я допила чай, поставила кружку на тумбочку. Пошла в свою комнату спать, устала.