20. не помогло

Родители были дома. Я слышала, как мать ходит по коридору, как мистер Бан говорит с кем-то по телефону в гостиной. Обычные звуки чужой жизни, к которой я так и не привыкла.

Я сидела на кровати, смотрела на тарелку с рисом и курицей, которую Чан принёс час назад. Еда остыла. Рис заветрился. Я взяла ложку, поднесла ко рту — и не смогла. Желудок скрутило, во рту появился привкус горечи. Я положила ложку обратно.

Не вышло.

Я не ела уже почти два дня. Не потому, что голодала специально. Просто не могла. Каждый кусок вставал поперёк горла, напоминая, что внутри меня нет места едв.для еды.Я отодвинула тарелку, легла на кровать, уставилась в потолок.

Мысли лезли сами. Я не звала их.

Феликс. Его фото, которые до сих пор гуляют по сети. Его голос, когда он говорил «я люблю тебя». Его руки, которые я так хотела чувствовать. А он взял и выбросил меня. Растоптал. Сделал посмешищем.

Хёнджин. Его холодное лицо за школой. Его «мы не вместе». Его «я могу делать что хочу». Его поцелуй — короткий, почти грубый, будто он ставил печать на контракте, где мелким шрифтом было написано «ты не нужна мне по-настоящему».

Сынмин. Его добрые глаза. Его «ты хорошая». И пустота внутри, когда он был во мне. Я ничего не чувствовала. Совсем. И после плакала. Не из-за него. Из-за того, что даже чужое тело не могло заполнить эту дыру.

Чан. Его молчаливая забота. Его ужины, которые он ставил передо мной каждый вечер. Его взгляд — усталый, встревоженный, но он никогда не лез. Боялся спугнуть. Или ему было всё равно. Я не знала.

Мать. Её пустые глаза, её «ты ела?», её безразличие, которое больнее, чем любой крик.

Мистер Бан. Человек, который смотрит сквозь меня, как сквозь мебель. Для него я — обуза, приложение к матери, которое терпят, но не замечают.

Я закрыла глаза.

Слишком дохуя. Слишком много за один месяц. Предательство, боль, наркотики, секс, пустота. Я не успевала переварить одно, как наваливалось следующее.

Я лежала и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Не паника. Не боль. Отчаяние. Такое глубокое, что даже слёз не было.

— Хеин?

Я открыла глаза. Чан стоял в дверях. Смотрел на нетронутую тарелку, на моё лицо — бледное, с тёмными кругами, с пустыми глазами.

— Ты не ела, — сказал он.

— Не могу, — ответила я.

Он зашёл, сел на край кровати. Взял тарелку, поставил на тумбочку.

— Что случилось? — спросил он.

— Всё, — сказала я. — Слишком много.

Он не спросил, что значит «всё». Просто смотрел на меня.

— Хочешь поговорить? — спросил он.

— Нет, — я покачала головой. — Не хочу. Не могу.

Он кивнул. Помолчал.

— Ложись спать, — сказал он. — Завтра будет новый день.

— Не будет, — прошептала я.

— Будет, — сказал он твёрдо. — Я позабочусь.

Он встал, взял тарелку. У двери обернулся.

— Хеин, — сказал он. — Ты не одна. Даже если тебе кажется, что это не так.

Он вышел.

Я осталась одна в темноте.

Закрыла глаза. Перед глазами стояли лица — Феликса, Хёнджина, Сынмина, матери, Чана. Все смотрели на меня. У всех были ожидания. А у меня не было сил даже на то, чтобы дышать.

Я свернулась калачиком, укуталась в одеяло. Слёз не было. Только пустота. И в этой пустоте я провалилась в сон. Без снов. Без облегчения. Просто — в никуда.

Утром я проснулась от того, что кто-то гладил меня по голове.

Я не открывала глаза. Боялась, что это сон. Но рука была тёплой, живой.

— Хеин, — голос Чана. Тихий, осторожный. — Вставай. Я приготовил завтрак.

Я открыла глаза. Он сидел на краю кровати, смотрел на меня.

— Не хочу, — сказала я.

— Знаю, — он убрал руку. — Но надо.

Я села. Голова закружилась.

— Чан, — сказала я.

— Что?

— Ты не устал от меня?

Он посмотрел на меня долго.

— Устал, — сказал он. — но тебе нужна помощь.

Мы пошли на кухню. Мать сидела за столом, пила кофе, смотрела в телефон. Даже не подняла голову.

Чан поставил передо мной тарелку с кашей. Я взяла ложку. Поднесла ко рту. Проглотила.

Первую. Вторую. Третью.

Я ела и чувствовала, как внутри постепенно отпускает. Не до конца. Но хотя бы становится легче дышать.

— Спасибо, — сказала я Чану.

Он кивнул.

— Не за что, — ответил он.

Я смотрела на него и думала о том, что, может быть, он прав. Может быть, я не одна. Даже когда всё внутри кричит об обратном.

Это случилось на пятый день ломки. Я лежала на кровати, свернувшись клубком, и меня трясло так, что зубы стучали. Шторы были задёрнуты, в комнате стоял полумрак. Я не ела. Не пила. Не спала. Я просто существовала в этой пытке, которая длилась уже бесконечность.

Я не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Только почувствовала, как кто-то сел на край кровати.

— Хеин.

Голос Чана. Я открыла глаза. Он сидел рядом, смотрел на меня. В полумраке я видела его лицо — напряжённое, встревоженное.

— Ты болеешь? — спросил он.

— Да, — прошептала я. — Температура.

— Я позову врача.

— Нет! — я дёрнулась, схватила его за руку. — Не надо. Пожалуйста. Просто… побудь здесь.

Он смотрел на меня. На мои трясущиеся руки. На бледное лицо. На тёмные круги под глазами. На то, как я дрожу под двумя одеялами.

— Хеин, — сказал он. — Я не дурак.

Он взял меня за запястье. Я попыталась вырваться — слишком поздно. Он уже видел. Мои вены. Худые руки. Следов от уколов не было —я нюхала, но он и так понял.

— Что ты принимаешь? — спросил он. Голос низкий, спокойный. Но я чувствовала — он в ярости.

— Ничего, — сказала я.

— Не ври.

Я замолчала. Он сжал моё запястье — не больно, крепко.

— Кто даёт? — спросил он.

Я молчала.

— Хеин, кто даёт тебе это дерьмо?

Я отвернулась к стене.

— Не твоё дело, — прошептала я.

Чан резко встал. Я почувствовала, как кровать прогнулась, отпуская его вес.

— Не моё дело? — повторил он. Голос дрожал от ярости. — Ты лежишь здесь уже несколько дней. Ты не ешь. Ты не встаёшь. Ты умираешь. И это не моё дело?

Я молчала.

— Хёнджин? — спросил он. — Это он?

— Я сказала — не твоё дело, — повторила я, не поворачиваясь.

— Ты защищаешь его? — Чан схватил меня за плечо, развернул к себе. — Ты лежишь в ломке, а ты защищаешь того, кто тебя подсадил?

— Он не подсаживал, — я посмотрела на него. В его глазах горело бешенство. — Я сама просила.

— И ты думаешь, это меняет дело? — он почти кричал. Я никогда не видела его таким. — Он давал тебе наркотики, Хеин! Он смотрел, как ты уничтожаешь себя, и давал тебе ещё!

Я молчала.

— Кто это? — спросил он снова. — Я спрашиваю в последний раз.

— Я не скажу, — сказала я.

Чан отпустил моё плечо. Отшатнулся, будто я ударила его.

— Ты не скажешь, — повторил он. — Ты не скажешь, кто тебя убивает.

— Я сама себя убиваю, — сказала я.

— Нет, — он покачал головой.

Он развернулся и вышел из комнаты. Дверь не хлопнул — закрыл тихо, но от этой тишины стало страшнее.

Я осталась одна. Внутри всё болело, трясло, но к физической боли добавилась новая — от его взгляда. От того, что он теперь знает. От того, что он злой. Не на Хёнджина — на меня. За то, что я молчу.

Через час он вернулся. С подносом. Бульон, вода, хлеб. Поставил на тумбочку, сел на стул у двери — не на кровать, как раньше. Держал дистанцию.

— Ешь, — сказал он.

— Не хочу.

— Я не прошу. Ешь.

Я села. Взяла ложку. Суп был тёплым, почти безвкусным. Я ела через силу, чувствуя его взгляд на себе.

— Чан, — сказала я.

— Что?

— Ты злишься на меня?

— Да, — сказал он. — Очень.

— А на него?

— Ещё сильнее, — он сжал челюсть. — Но ты не говоришь, кто он. Так что моя злость не имеет адреса.

Я опустила глаза.

— Ты не поймёшь, — сказала я.

— Попробуй объяснить.

Я молчала.

Чан встал.

— Когда захочешь говорить — я в гостиной, — сказал он. — Но знай: я не отстану. Я узнаю, кто это. И тогда он пожалеет, что родился.

Он вышел.

Я осталась одна с полупустой тарелкой и мыслью о том, что, возможно, я только что разрушила всё. Или спасла. Я не знала.

Я только знала, что Хёнджин теперь в опасности. И что я не могу его защитить. И что Чан не остановится, пока не узнает правду.

А я не скажу. Потому что если скажу — потеряю Хёнджина навсегда.

Или потеряю Чана.

Я уже не знала, что хуже