19. помогло?

Я знала, что он расскажет Хёнджину.

Не из злости. Не из желания сделать мне больно. Просто потому что они друзья. Потому что между ними не было секретов. Я понимала это, когда шла к нему в спальню. Понимала, когда целовала. Понимала, когда осталась.

И всё равно сделала.

Два дня прошли в тишине.

Хёнджин не писал. Я не писала. В школе мы не пересекались — может, специально, может, случайно. Я не знала.

На третий день мне написала Юнсо: «Ты в порядке? Хёнджин сегодня какой-то странный. Злой. Ни с кем не разговаривает».

Я не ответила.

Он знал. Сынмин рассказал.

Я ждала — что он придёт. Что напишет. Что хотя бы позвонит и скажет: «Ты сумасшедшая?», или «Мне всё равно», или «Зачем ты это сделала?».

Любую реакцию. Лишь бы не молчал.

Но он молчал.

На четвёртый день я не выдержала.

Я стояла у окна в школе, смотрела на парковку, и вдруг увидела его — Хёнджин выходил из машины, с ним был Сынмин. Они о чём-то говорили, потом Хёнджин хлопнул друга по плечу и ушёл в сторону спортзала. Сынмин посмотрел в мою сторону — заметил меня в окне. На секунду его лицо стало виноватым. Но он быстро отвернулся и пошёл за Хёнджином.

Я смотрела им вслед и чувствовала, как внутри всё горит.

Не от ревности. Не от обиды. От бессилия.

Я сделала это, чтобы он заметил. Чтобы ему стало больно. Чтобы он хоть что-то сказал.

Он не сказал ничего.

И это было больнее, чем любое слово.

На следующий день после уроков я вышла через запасную дверь и обогнула здание. Там, за спортплощадкой, начинался пустырь с редкими деревьями и старой скамейкой. Место, где никто не ходил. Место, где можно было поговорить.

Я написала ему заранее: «Встретимся за школой. Поговорить надо». Он ответил: «Хорошо».

Хёнджин пришёл через десять минут после меня. Без рюкзака, руки в карманах, лицо холодное. Сесть не сел — встал напротив, прислонившись к дереву.

— Говори, — сказал он.

Я смотрела на него. Внутри всё дрожало, но я заставила себя не отводить взгляд.

— Хёнджин, — начала я. — Я хочу понять. Что между нами?

— Ничего, — ответил он. Быстро. Слишком быстро.

— Ничего? — я не поверила.

— Мы не в отношениях, Хеин, — он смотрел прямо, не моргая. — Я тебе ничего не обещал. Ты мне — тоже. Мы спим. Иногда. Когда нам обоим хочется. Это не делает нас парой.

— А что тогда делает? — спросила я.

— Ничего, — повторил он. — Я не хочу отношений. Я не буду отчитываться перед тобой, с кем я сплю. И ты не будешь отчитываться передо мной. Ты уже это сделала — с Сынмином. И что? Мир не рухнул.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Ты не злишься? — спросила я.

— Злюсь, — сказал он. — Но не потому, что ты мне изменила. Мы не вместе. Ты мне не изменила. Я злюсь, потому что ты сделала это специально, чтобы сделать мне больно. И потому что ты выбрала моего друга. Это подло.

— А ты? — мой голос дрогнул. — Когда ты спишь с другими — это не подло?

— Мы не вместе, — повторил он, как заклинание. — Я могу делать что хочу. Ты — тоже. Это честно.

— Я не хочу делать что хочу, — сказала я. — Я хочу быть с тобой.

— А я не хочу быть ни с кем, — ответил он. — Я хочу быть свободным. И если тебе это не подходит — ты знаешь, где дверь.

Я смотрела на него и не узнавала. Или узнавала — того самого Хёнджина, который на вечеринке целовался с другими. Который не отвечал на сообщения. Который говорил «мы не вместе».

— Ты поэтому пришёл? — спросила я. — Чтобы сказать мне это?

— Ты сама позвала на разговор, — он пожал плечами. — Я говорю, как есть. Не нравится — не слушай.

Я опустила голову. Внутри всё горело — от обиды, от стыда, от того, что я снова поверила.

— Хёнджин, — сказала я тихо. — А если я скажу, что хочу попробовать?

Он усмехнулся. Невесело.

— Не надо, — сказал он. — Ты не выдержишь. Я не выдержу. Мы оба знаем, чем это кончится.

— Чем?

— Ты будешь ревновать. Я буду делать вид, что мне всё равно. Ты будешь плакать. Я буду злиться. И в итоге разбежимся и будем ненавидеть друг друга, — он посмотрел на меня. — Мне и так с тобой хорошо. Без обязательств. Зачем портить?

Я молчала. Потому что он был прав. И от этого было ещё больнее.

— Хорошо, — сказала я. — Без обязательств.

— Без обязательств, — повторил он.

Он подошёл ближе, взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Ты мне нравишься, — сказал он. — Я не вру. Но я не умею по-другому. Если ты хочешь быть рядом — будь. Но не жди, что я изменюсь.

— Я не жду, — сказала я.

— Врёшь, — он усмехнулся.

— Может быть, — ответила я.

Он поцеловал меня — коротко, почти грубо. И отстранился.

— Иди домой, — сказал он. — Уже темнеет.

— А ты?

— Я ещё побуду.

Я кивнула, развернулась и пошла. Не оборачивалась. Знала, что он смотрит. Знала, что ему не всё равно. Но этого было мало. Этого всегда было мало.

Я вышла на улицу, вдохнула холодный воздух. Внутри было пусто. Не больно — пусто. Потому что он обозначил границы. Потому что он сказал правду. Потому что я сама попросила этот разговор.

Я шла домой и думала о том, что, наверное, это и есть взросление. Когда ты принимаешь правила игры, даже если они тебе не нравятся. Когда остаёшься, зная, что будешь плакать. Когда любишь того, кто не умеет любить в ответ.

Или не любишь. Я уже не разбиралась.

Я просто шла. Домой. В пустоту. К Чану, который ждал с ужином и не задавал лишних вопросов.

Это случилось на пятый день ломки. Я лежала на кровати, свернувшись клубком, и меня трясло так, что зубы стучали. Шторы были задёрнуты, в комнате стоял полумрак. Я не ела. Не пила. Не спала. Я просто существовала в этой пытке, которая длилась уже бесконечность.

Я не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Только почувствовала, как кто-то сел на край кровати.

— Хеин.

Голос Чана. Я открыла глаза. Он сидел рядом, смотрел на меня. В полумраке я видела его лицо — напряжённое, встревоженное.

— Ты болеешь? — спросил он.

— Да, — прошептала я. — Температура.

— Я позову врача.

— Нет! — я дёрнулась, схватила его за руку. — Не надо. Пожалуйста. Просто… побудь здесь.

Он смотрел на меня. На мои трясущиеся руки. На бледное лицо. На тёмные круги под глазами. На то, как я дрожу под двумя одеялами.

— Хеин, — сказал он. — Я не дурак.

Он взял меня за запястье. Я попыталась вырваться — слишком поздно. Он уже видел. Мои вены. Худые руки. Следов от уколов не было —я нюхала, но он и так понял.

— Что ты принимаешь? — спросил он. Голос низкий, спокойный. Но я чувствовала — он в ярости.

— Ничего, — сказала я.

— Не ври.

Я замолчала. Он сжал моё запястье — не больно, крепко.

— Кто даёт? — спросил он.

Я молчала.

— Хеин, кто даёт тебе это дерьмо?

Я отвернулась к стене.

— Не твоё дело, — прошептала я.

Чан резко встал. Я почувствовала, как кровать прогнулась, отпуская его вес.

— Не моё дело? — повторил он. Голос дрожал от ярости. — Ты лежишь здесь уже несколько дней. Ты не ешь. Ты не встаёшь. Ты умираешь. И это не моё дело?

Я молчала.

— Хёнджин? — спросил он. — Это он?

— Я сказала — не твоё дело, — повторила я, не поворачиваясь.

— Ты защищаешь его? — Чан схватил меня за плечо, развернул к себе. — Ты лежишь в ломке, а ты защищаешь того, кто тебя подсадил?

— Он не подсаживал, — я посмотрела на него. В его глазах горело бешенство. — Я сама просила.

— И ты думаешь, это меняет дело? — он почти кричал. Я никогда не видела его таким. — Он давал тебе наркотики, Хеин! Он смотрел, как ты уничтожаешь себя, и давал тебе ещё!

Я молчала.

— Кто это? — спросил он снова. — Я спрашиваю в последний раз.

— Я не скажу, — сказала я.

Чан отпустил моё плечо. Отшатнулся, будто я ударила его.

— Ты не скажешь, — повторил он. — Ты не скажешь, кто тебя убивает.

— Я сама себя убиваю, — сказала я.

— Нет, — он покачал головой.

Он развернулся и вышел из комнаты. Дверь не хлопнул — закрыл тихо, но от этой тишины стало страшнее.

Я осталась одна. Внутри всё болело, трясло, но к физической боли добавилась новая — от его взгляда. От того, что он теперь знает. От того, что он злой. Не на Хёнджина — на меня. За то, что я молчу.

Через час он вернулся. С подносом. Бульон, вода, хлеб. Поставил на тумбочку, сел на стул у двери — не на кровать, как раньше. Держал дистанцию.

— Ешь, — сказал он.

— Не хочу.

— Я не прошу. Ешь.

Я села. Взяла ложку. Суп был тёплым, почти безвкусным. Я ела через силу, чувствуя его взгляд на себе.

— Чан, — сказала я.

— Что?

— Ты злишься на меня?

— Да, — сказал он. — Очень.

— А на него?

— Ещё сильнее, — он сжал челюсть. — Но ты не говоришь, кто он. Так что моя злость не имеет адреса.

Я опустила глаза.

— Ты не поймёшь, — сказала я.

— Попробуй объяснить.

Я молчала.

Чан встал.

— Когда захочешь говорить — я в гостиной, — сказал он. — Но знай: я не отстану. Я узнаю, кто это. И тогда он пожалеет, что родился.

Он вышел.

Я осталась одна с полупустой тарелкой и мыслью о том, что, возможно, я только что разрушила всё. Или спасла. Я не знала.

Я только знала, что Хёнджин теперь в опасности. И что я не могу его защитить. И что Чан не остановится, пока не узнает правду.

А я не скажу. Потому что если скажу — потеряю Хёнджина навсегда.

Или потеряю Чана.

Я уже не знала, что хуже.