18. слишком хороший

Хёнджин уехал через час. Чан всё это время сидел на кухне, не выходил, не мешал. Мы попрощались в прихожей — он поцеловал меня коротко, сухо, как будто уже мысленно был где-то далеко.

— Напиши, — сказал он и ушёл.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Внутри всё ещё горело.

Пару дней мы не виделись.

Он не писал. Я не писала. Обида всё ещё сидела во мне — глухая, тяжёлая, несправедливая. Я понимала, что не имею права, но ничего не могла с собой сделать.

В школе было относительно нормально. Я ходила на уроки, сидела на последней парте, уходила сразу после звонка. Юнсо иногда садилась рядом, болтала о своём, я кивала, не слушая.

Я хотела дозу.

Каждый вечер я лежала в кровати, сжимала одеяло и чувствовала, как внутри просыпается знакомый голод. Не физический — другой. Тот, который Хёнджин научился заглушать. Но Хёнджина не было. И дозы не было.

Я не просила. Гордость или обида — я не знала, что сильнее.

На третий день я не выдержала.

Вечер. Чан был на работе, родители — неизвестно где. Я сидела на кровати, смотрела в телефон, открыла чат с Хёнджином.

«Привет», — написала я. Потом стёрла. Написала снова. Снова стёрла.

В итоге отправила просто: «Что делаешь?»

Ответ пришёл не сразу. Через пять минут. Но не от него.

Видео.

Я открыла.

Тёмная комната, свет от экрана телефона падает на лицо девушки — незнакомой, с длинными волосами и яркими губами. Она улыбается, приближает камеру, потом отводит в сторону.

Рядом на подушке спит Хёнджин. Без футболки, растрёпанный, лицо расслабленное. Девушка проводит рукой по его плечу, потом камера снова смотрит на неё.

— Он занят, — говорит она шёпотом. Улыбается. И видео обрывается.

Я смотрела на экран. Раз. Другой. Третий.

Внутри всё оборвалось.

Не обида. Не боль. Что-то другое — пустота, в которую проваливаются все чувства разом. И остаётся только это видео. Её рука на его плече. Его лицо — спокойное, безмятежное. Она рядом. Я — нет.

Я не знала, зачем она отправила. Чтобы вывести меня на ревность? Чтобы показать, что он не мой? Чтобы просто сделать больно?

У неё вышло.

Я отложила телефон, легла на кровать, свернулась калачиком. Слёз не было. Только пустота и жжение в груди.

Через час пришло сообщение от Хёнджина: «Извини. Телефон без меня не оставлять. Это ничего не значит».

Я смотрела на экран. «Это ничего не значит». Те же слова, что он говорил про засосы. Про ту девушку на вечеринке.

А что тогда значит?

Я не ответила. Просто выключила телефон, зарылась лицом в подушку и просидела так до темноты.

Он не мой. Мы не вместе. Он может делать что хочет.

Я повторяла это как мантру, но легче не становилось. Потому что я уже успела забыть, как это — когда ему всё равно. И теперь воспоминание вернулось. Ударом под дых.

Следующие несколько дней я ходила в школу и делала вид, что живу.

На самом деле я просто существовала. Ходила на уроки, сидела на последней парте, смотрела в окно. Хёнджин был где-то рядом — в коридорах, в столовой, на парковке. Мы не разговаривали. После того видео я не ответила на его «извини». Он не писал больше.

Я злилась. Не на него — на себя. На то, что мне не всё равно. На то, что я не могу просто взять и забыть.

Сынмин был из той же компании, что и Хёнджин — дорогие вещи, уверенная походка, лёгкая усмешка на лице. Я видела его в коридоре несколько раз. Он смотрел на меня — не как Хёнджин, сквозь, а как на человека, которого хочется разгадать.

В среду на большой перемене я сама подошла к нему.

Он стоял у окна, листал телефон. Друзей рядом не было. Я подошла, встала рядом, прислонилась плечом к стене.

— Привет, — сказала я.

Он поднял голову. Узнал. Улыбнулся.

— Привет, — ответил. — Ты Хеин, да?

— Да. А ты Сынмин.

— Он меня уже опозорил? — усмехнулся он.

— Не дождался, — я тоже усмехнулась. — Решила сама.

Он убрал телефон в карман, повернулся ко мне всем телом.

— Я думал, ты стесняешься.

— Стесняюсь, — сказала я. — Но это не значит, что я не могу подойти.

Он засмеялся. Легко, без насмешки.

— Нравишься мне, — сказал он. — Сразу в точку.

— Я просто поздоровалась, — ответила я.

— И это уже больше, чем делают большинство.

Мы проговорили до звонка. О школе, об учителях, о том, какая еда в столовой отвратительная. Сынмин шутил, я улыбалась. Мне было почти легко. С ним не нужно было притворяться. Не нужно было доказывать, что я сильная.

На следующий день я снова подошла к нему. Он снова был один.

— Ты специально караулишь меня, когда друзей нет? — спросил он.

— Может быть, — ответила я.

— А если я скажу, что они знают, кто ты?

Я замерла.

— Знают?

— Хён рассказал, — он пожал плечами. — Не всё, конечно. Но то, что вы… спали, знают.

Я покраснела.

— И тебе не странно со мной говорить?

— А почему должно быть странно? — он удивился. — Хён — мой друг. Но это не значит, что я не могу общаться с его девушкой.

— Я не его девушка, — сказала я.

— Я в курсе, — он посмотрел на меня внимательно. — Он тоже.

Я не знала, что ответить.

Мы снова проговорили до звонка. Он рассказал, как они с Хёнджином познакомились — в средней школе, подрались на ровном месте, а потом стали друзьями. Я слушала, смотрела на его руки, на то, как он жестикулирует. Он был другим — тёплым, открытым. Не как Хёнджин.

— Ты часто так смотришь на людей? — спросил он.

— Как?

— Внимательно. Будто ищешь что-то.

— Привычка, — ответила я.

В пятницу он сказал:

— Завтра тусовка у меня. Приходи.

Я не ответила сразу. Подумала. Хёнджин, скорее всего, тоже будет там. Мы не разговариваем уже больше недели. Если я приду — придётся столкнуться.

— Приду, — сказала я.

Сынмин кивнул, улыбнулся и ушёл.

Я осталась стоять у окна. Внутри было странное чувство — смесь страха, любопытства и желания сделать больно. Себе. Ему. Всем.

Тусовка была в его квартире — такой же большой и пустой, как у Хёнджина. Сынмин встретил меня у двери, улыбнулся, помог раздеться.

— Ты пришла, — сказал он. — А я думал, струсишь.

— Я не трусиха, — ответила я.

В гостиной было шумно. Кто-то танцевал, кто-то пил, кто-то сидел на диванах. Хёнджина не было. Я огляделась — нет.

— Он не придёт, — сказал Сынмин, заметив мой взгляд. — Сказал, что занят.

Я кивнула. Внутри всё сжалось — от облегчения или разочарования, я не поняла.

Мы сели на диван в углу. Сынмин принёс мне какой-то коктейль — сладкий, почти без алкоголя. Я пила, смотрела на людей, чувствовала себя чужой.

— Скучаешь по нему? — спросил Сынмин.

— Нет, — сказала я.

— Врёшь, — он усмехнулся. — Но это не моё дело.

Он не лез. Не спрашивал про наши отношения с Хёнджином. Не говорил «он козёл, забей». Просто сидел рядом, иногда касался моей руки, когда показывал что-то в телефоне. Я не отстранялась.

К полуночи гости начали расходиться. Сынмин проводил последних, закрыл дверь, вернулся в гостиную. Я сидела на диване, смотрела в одну точку.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответила я.

Он сел рядом. Ближе, чем раньше.

— Хеин, — сказал он. — Я не дурак. Я вижу, что ты хочешь его забыть. Или сделать ему больно. Или себе. Я не знаю. Но я здесь не для того, чтобы быть заменой.

— Я не просила тебя быть заменой, — сказала я.

— А для чего ты пришла?

Я не ответила.

Он взял мою руку. Я не убрала.

— Ты красивая, — сказал он. — И грустная. И я не знаю, как тебе помочь. Но если тебе нужно просто побыть с кем-то, кто не будет задавать вопросы — я рядом.

Я посмотрела на него. В его глазах не было жадности. Было что-то тёплое, почти нежное.

Я поцеловала его сама.

Он не отстранился. Не удивился. Его руки легли на мою талию — спокойно, без спешки. Он целовал мягко, не требовательно, и это было так непохоже на Хёнджина, что у меня внутри что-то дрогнуло. Не от страсти — от неожиданности.

— Ты уверена? — спросил он, отрываясь от моих губ.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но не хочу останавливаться.

Он посмотрел на меня внимательно, будто проверял, не вру ли я себе.

— Тогда пойдём, — сказал он.

Он взял меня за руку и повёл через гостиную, мимо пустых стаканов и забытой кем-то куртки. В коридоре горел тусклый свет. Сынмин открыл дверь в спальню, пропустил меня вперёд.

Комната была большой — как и всё в этом доме. Тёмные шторы, большая кровать с серым постельным бельём, на тумбочке — ночник, который он включил, и комната наполнилась мягким тёплым светом.

Я стояла посередине, не зная, что делать дальше. Сынмин подошёл сзади, положил руки мне на плечи.

— Мы не должны, если ты не хочешь, — сказал он тихо.

— Хочу, — ответила я. — Просто… не знаю, как.

— Не надо ничего знать, — он развернул меня к себе лицом. — Просто будь здесь.

Он снял с меня толстовку — медленно, будто у меня было время передумать. Я не передумала. Потом стянул через голову футболку. Я осталась в топике, сжимая руками края, не зная, куда деться.

— Ты красивая, — сказал он.

Я не поверила. Но не стала спорить.

Он поцеловал меня снова, и его руки скользнули под топ, гладили спину, бока. Я выдохнула, прижимаясь ближе. С ним не было того напряжения, что с Хёнджином. Не было страха, что сейчас сделают больно. С ним было… спокойно.

Он помог мне лечь на кровать, сам навис сверху, опираясь на локти, чтобы не давить. Я смотрела на него снизу вверх — на его лицо, сосредоточенное и мягкое одновременно.

— Если что-то не так — скажи, — сказал он.

— Хорошо, — ответила я.

Он стянул с меня топ, потом джинсы. Я не прикрывалась. Не стыдилась. Он смотрел на меня без жадности — просто смотрел, как на что-то, что хочет запомнить.

Потом разделся сам. Я не отводила взгляд.

Он вошёл в меня медленно, осторожно, спрашивая взглядом, не больно ли. Было не больно. Было… нормально. Тепло. Но не того, что я чувствовала с Хёнджином — той дикой, жгучей потребности быть с ним, несмотря ни на что.

Сынмин двигался плавно, ритмично, иногда наклонялся, чтобы поцеловать меня в губы или шею. Я обнимала его за плечи, чувствовала под пальцами его кожу, его дыхание у своего уха. Внутри не было пустоты — но не было и заполнения. Просто — присутствие.

— Ты со мной? — спросил он, заметив, что мой взгляд ушёл куда-то в сторону.

— Да, — сказала я. — Я здесь.

Он ускорился, и я закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. Без мыслей о Хёнджине. Без сравнений. Без обид. Просто — это. Здесь. Сейчас.

Когда он кончил, то упал рядом, тяжело дыша. Через минуту повернулся ко мне, провёл пальцами по моей щеке.

— Ты плакала? — спросил он.

Я коснулась лица — щека была мокрой.

— Не знаю, — сказала я. — Наверное.

— Из-за него?

— не из за тебя, — ответила я.

Он не стал спрашивать, из-за кого. Просто обнял, прижал к себе, давая время.

Мы лежали в темноте. Я слушала его дыхание — ровное, спокойное. Не как у Хёнджина — рваное, горячее, пугающее. Здесь было тихо.

— Сынмин, — сказала я.

— Мм?

— Ты хороший.

— Ты говоришь это так, будто удивлена, — он усмехнулся.

— Удивлена, — честно ответила я.

Он не обиделся. Только погладил меня по спине.

— Поспи, — сказал он. — Завтра будет легче.

Я закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось просто лежать и не думать. О Хёнджине. О том, что я только что сделала. О том, что теперь будет.

Утро было обычным, он проводил меня и обнял на прощание Он и в правду был хорошим.