16. я хочу заменить это

Я не была дома несколько дней. Может, четыре. Может, пять. Я потеряла счёт.

Хёнджин не спрашивал, когда я уйду. Не говорил, что пора. Я просто жила у него — спала в его постели, носила его одежду. Он дал мне свою чёрную толстовку — слишком большую, она свисала с плеч, пахла им. Дымом и чем-то горьким.

В школу я не ходила. Хёнджин иногда уходил утром, возвращался через пару часов — или не возвращался до вечера. Его успеваемости это не вредило. У него и так всё было в порядке. А если нет — деньги решали любые проблемы. Все в школе это знали.

Я не спрашивала, куда он ходит. Он не спрашивал, почему я не иду домой.

Чан начал звонить на второй день. Я сбросила. Писала, что я у Хёнджина, что всё хорошо, что не хочу возвращаться. Он не верил. На пятый день он прислал сообщение: «Я приеду за тобой, если ты не вернёшься сама».

Я показала Хёнджину. Он посмотрел на экран, потом на меня.

— Ты не можешь жить здесь вечно, — сказал он.

— Знаю, но хочу.. почему так сложно.

— Потому что это не решит твои проблемы, — он забрал телефон, положил на стол. — Ты должна вернуться. Хотя бы для вида.

Я не спорила. Знала.

На шестой день я одела свою одежду — она пахла чужим домом, дымом, им. Надела сверху его толстовку. Хёнджин проводил меня до двери.

— Приходи, если будет плохо, — сказал он.

— Приду, — ответила я.

Чан встретил меня в коридоре. Злой. Не кричал — злился молча, это было страшнее.

— Где ты была? — спросил он.

— У Хёнджина, — сказала я.

— Неделю.

— Да.

— Ты пропускала школу.

— Да.

Он сжал челюсть.

— Завтра идёшь. Я отвезу.

— Хорошо, — сказала я и ушла в свою комнату.

На следующий день Чан отвёз меня в школу. Я вышла из машины, не попрощалась. Внутри всё дрожало — не от ломки, от страха. Я не была в школе почти две недели.

Я вошла в коридор. Взгляды скользили по мне — обычные, без любопытства. Никто не знал, где я была. Никто не знал, что меня не было дома. Я просто стала ещё незаметнее, чем раньше.

На перемене я увидела Хёнджина.

Он стоял у окна в окружении своих друзей — высоких, дорого одетых парней. На нём была чёрная рубашка, волосы убраны назад, лицо холодное, надменное. Другой. Не тот, кто гладил меня по голове ночью. Не тот, кто дал мне свою толстовку.

Я смотрела на него, хотела подойти. Но не подошла.

Он заметил меня. На секунду наши взгляды встретились. В его глазах мелькнуло что-то — узнавание, может быть. Но он сразу отвернулся, усмехнулся чьей-то шутке, кивнул.

Я развернулась и ушла.

Не подошла.

Не потому, что боялась. Потому что знала — в школе он тот. Он — Хёнджин, которого все знают. Циничный, эгоистичный, грубый. А тот, другой — остаётся дома. За закрытыми дверями.

Я села на подоконник в пустом коридоре, обхватила колени руками. На мне была его толстовка. Я вдохнула запах — дым, горечь, его тепло.

— Ты чего не подошла?

Я подняла голову. Хёнджин стоял напротив. Один. Друзей рядом не было.

— Ты выглядел занятым, — сказала я.

— Я всегда выгляжу занятым, — он сел рядом. — Это не значит, что я не хочу тебя видеть.

Я посмотрела на него.

— В школе ты другой.

— Знаю, — он вздохнул. — Так надо. Здесь я — не такой как дома, такой которого будут уважать и боятся просто за существование.

— А какой из них настоящий?

Он подумал.

— Оба, — сказал он. — Просто один я показываю всем. Другой — только тем, кому доверяю.

— И я в их числе?

— Ты в их числе, — сказал он.

Мы сидели на подоконнике. Никто не смотрел. Почти никто не смотрел. Для всех мы просто двое учеников, которые случайно оказались рядом.

— Сегодня придёшь? — спросил он.

— Да, — сказала я.

Он кивнул, встал, ушёл.

Я осталась сидеть, сжимая рукава его толстовки. Внутри было пусто.

Вечером я снова была у него.

На мне была его толстовка — чёрная, слишком большая, с длинными рукавами, которые я постоянно поправляла. Под ней — только бельё. Домашние штаны я сняла ещё в прихожей, бросила на стул. Хёнджин смотрел на меня, но ничего не говорил.

Мы сидели на диване. Я пила чай, он курил, открыв окно. Холодный воздух смешивался с дымом, я вдыхала этот запах и чувствовала себя странно — спокойно и тревожно одновременно.

— Иди сюда, — сказал он, когда затушил сигарету.

Я поставила кружку, подошла. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на меня снизу вверх. Я забралась к нему на колени, села лицом к нему, обхватила его шею руками. Толстовка сползла с плеча, обнажив ключицу.

— Ты специально носишь мою одежду? — спросил он, проводя пальцами по оголённой коже.

— Может быть, — ответила я.

Он усмехнулся. Не холодно — как-то по-другому. Тепло, но с оттенком опасности.

Я поцеловала его сама. Он ответил сразу — не нежно, как в прошлый раз, а жёстче. Его руки сжали мои бёдра, пальцы впились в кожу. Я тихо ахнула, но не отстранилась.

Он встал, подхватив меня под ягодицы, не разрывая поцелуя. Я обвила его ногами, чувствуя, как напряжены его мышцы. Он отнёс меня в спальню и бросил на кровать — не аккуратно, как в прошлый раз, а резко. Пружины скрипнули, я чуть не отскочила, но он навис сверху, не давая уползти.

— Хёнджин, — выдохнула я.

— Что? — спросил он, глядя на меня сверху вниз. В его глазах горело что-то тёмное, голодное.

— Ничего...— прошептала я.

Он стянул с меня толстовку одним движением. Следом полетел топ. Я лежала перед ним в одном белье, и не прикрывалась. Не стыдилась. Я смотрела на него и хотела — так же сильно, как он хотел меня.

Он наклонился, поцеловал шею — грубо, почти больно, оставляя следы. Я вцепилась в его плечи, закусила губу. Его руки блуждали по моему телу — без нежности, без осторожности. Он мял мою грудь, водил пальцами по животу, спускался ниже.

— Ты уже не болит? — спросил он, отстраняясь.

— Немного, — ответила я. — Но я хочу.

Он стянул с меня бельё, потом с себя — быстро, нетерпеливо. Я смотрела на него — на его тело, на то, как напряжены его мышцы, на его возбуждение — и внутри всё сжималось от желания.

Он вошёл в меня резко. Я вскрикнула — от неожиданности, от боли, от того, что это было именно то, чего я хотела. Он замер на секунду, давая привыкнуть, а потом начал двигаться. Быстро. Грубо. Без того напряжения, что было в первый раз.

— Хён.., — прошептала я.

Он не ответил. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он сжимал мои бёдра так, что на коже оставались следы. Я вцепилась в простыни, выгибаясь навстречу. Внизу живота пульсировало — не больно, нет. Тянуло, горело, требовало больше.

Он перевернул меня на живот, приподнял бёдра, вошёл сзади. Я уткнулась лицом в подушку, застонала — громко, не сдерживаясь. Его пальцы впились в мою талию, он двигался резко, глубоко, и каждый толчок отдавался во всём теле.

— Тебе нравится? — спросил он хрипло.

— Да, — выдохнула я. — Нравится..

Он не останавливался. Он брал меня грубо, жадно, будто хотел вытрахать из меня всю боль, всю пустоту, всё, что я носила внутри. Я принимала это — каждый толчок, каждую царапину, каждую секунду, когда он был во мне.

Когда он кончил, то упал рядом, тяжело дыша. Я лежала на животе, чувствуя, как ноет тело, как горит кожа в местах его хватки, как между ног пульсирует приятная боль.

— Ты как? — спросил он через минуту. Голос уже спокойнее.

— Хорошо, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Это то что мне нужно было.

Он посмотрел на меня. В его глазах больше не было той темноты — только усталость и что-то тёплое.

— Ты не плакала, — заметил он.

— Не от чего было плакать, — ответила я.

Он притянул меня к себе, обнял. Я положила голову ему на грудь, слушала, как сердце постепенно успокаивается.

Я закрыла глаза. Внутри было пусто — но теперь эта пустота не пугала. Потому что рядом был он. Грубый, эгоистичный, циничный — и в то же время единственный, кто остался, когда все остальные ушли.

Я уснула под стук его сердца. И не боялась проснуться.