12. остановишь меня ?

Я пришла ровно в шесть.

Хёнджин открыл дверь, будто ждал. На нём была чёрная футболка и домашние штаны, волосы мокрые после душа. Он пропустил меня внутрь, не сказав ни слова.

В гостиной было тепло. За окном темнело. Хёнджин сел на диван, я — напротив, в кресло. Между нами снова стеклянный столик. Сегодня на нём ничего не лежало.

— Ты написала, что хочешь поговорить, — сказал он. — Не просто прийти.

— Да.

Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Не от страха. От голода. Не того, что в животе. Другого.

— Я хочу большего, — сказала я.

Хёнджин не удивился. Не спросил «чего». Он знал.

— Большего — это чего? — спросил он. — Сильнее? Или чаще?

— И то, и другое, — ответила я. — В прошлый раз было хорошо. Но мало. Я хочу, чтобы дольше. Чтобы глубже.

— Ты знаешь, как это называется?

— Знаю, — я подняла на него глаза. — Зависимость.

— И тебя это не пугает?

— Пугает, — сказала я честно. — Но не так сильно, как пугает своя голова.

Хёнджин молчал. Смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Я не продавец, Хеин, — сказал он. — Я не буду делать на тебе бизнес. Но я не могу тебе отказать. Ты это знаешь.

— Тогда почему ты говоришь «нет»?

— Потому что я боюсь за тебя, — он подался вперёд. — В прошлый раз ты отключилась. Ты была в порядке — я проверил. Но в следующий раз может не повезти. Ты хочешь большего — значит, доза будет больше. Риск — выше.

— Я готова рискнуть.

— Ты не готова, — сказал он жёстко. — Ты думаешь, что готова, потому что тебе больно. Но если ты сдохнешь в моей квартире — я сяду. А ты не встанешь.

Я замолчала.

— Хёнджин, — сказала я тихо. — Мне всё равно, сдохну я или нет. Но я не хочу сдохнуть. Я хочу перестать чувствовать. Хотя бы на несколько часов. Это всё, что мне нужно.

Он закрыл глаза. Просидел так секунд десять. Потом открыл.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю тебе. Но не больше, чем в прошлый раз. Я не дам тебе дозу, от которой ты не отойдёшь.

— А потом?

— Потом мы поговорим, — сказал он. — Ты мне расскажешь, почему тебе так плохо. Не Феликс. Не фото. Настоящую причину.

— Нет никакой настоящей причины, — сказала я.

— Всегда есть, — ответил Хёнджин.

Он встал, вышел в другую комнату, вернулся с маленьким чёрным свёртком. Сел рядом со мной — не в кресло напротив, а на диван, близко.

— Ты уверена? — спросил в последний раз.

— Да, — сказала я.

Он открыл свёрток.

Я смотрела на его пальцы, на то, что он делал. Внутри всё замерло в ожидании. Не страха. Не радости. Того самого — тишины, которая наступит через полчаса.

— Хёнджин, — сказала я.

— Мм?

— Спасибо, что не отказал.

Он не ответил. Просто закончил готовить и протянул мне.

— Через двадцать минут начнётся, — сказал он. — Я буду Я взяла.

Через двадцать минут внутри снова стало тихо. Не так, как в прошлый раз — мягче, теплее. Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза.

— Хёнджин, — сказала я.

— Я здесь.

— Расскажи что-нибудь.

— О чём?

— О себе, — я не открывала глаз. — Почему ты знаешь, как это делать. Почему ты не боишься.

Он молчал долго.

— нет Хеин, может, потом.

Я закрыла глаза и провалилась в тишину. Не в обморок — в спокойствие. Рядом с человеком, который не задавал лишних вопросов. Который просто был здесь.

Может, это и есть то, что мне нужно.

Но я не была уверена.

И сейчас не хотела думать.

Три недели.

Три недели, которые я почти не помню. Они слились в один длинный серый день, разделённый на две части — без Хёнджина и с ним.

В школе я появлялась всё реже. Утром я вставала, надевала форму, выходила из дома — и шла не в школу. Я шла к Хёнджину. Иногда я заходила на первый урок, чтобы учитель отметил присутствие, а потом уходила через запасной выход. Иногда не заходила вовсе.

Чан не спрашивал. Он видел, что я стала спокойнее — не плачу, не сижу днями в комнате, даже ем немного больше. Он думал, что дело в Хёнджине. Думал, что я влюбилась. Что ночи у него дома — это ночи с парнем, который помогает мне забыть Феликса.

Пусть думает. Так проще.

Хёнджин не спрашивал, почему я прихожу. Он просто открывал дверь. На мне была школьная форма, за спиной рюкзак, в глазах — пустота. Он кивал, пропускал внутрь. Я садилась на диван, он садился рядом. Иногда мы говорили. Чаще — молчали.

В первую неделю я приходила три раза.

— Тебе не кажется, что это слишком часто? — спросил он, когда я появилась во вторник, хотя была у него в воскресенье.

— Кажется, — ответила я. — Но мне всё равно.

Он не спорил. Достал свёрток.

На второй неделе я приходила каждый день.

Хёнджин начал отказывать. Не всегда — иногда он просто смотрел на меня и говорил «нет». Я не спорила. Сидела рядом, пила чай, смотрела в окно. А через день приходила снова.

— Ты привыкаешь, — сказал он однажды. — К тому, что я даю. Это плохо.

— Я знаю, — ответила я.

— Тебе нужно остановиться.

— Останови меня.

Он не остановил.

На третьей неделе он сказал:

— То, что я тебе даю, больше не работает как раньше, да?

Я подумала.

— Да, — сказала я. — Действует слабее. И проходит быстрее.

— Я знал, — он помолчал. — Есть кое-что другое. Сильнее. Но я не уверен, что тебе стоит пробовать.

— Дай, — сказала я.

Он посмотрел на меня долго. Потом достал не чёрный свёрток, а маленький прозрачный пакетик с чем-то белым внутри.

— Амфетамин, — сказал он. — Не героин. Не тяжёлая наркота. Но она разгоняет. Ты не будешь отключаться. Ты будешь бодрой. Счастливой. Говорливой. А потом — пустота. Глубже, чем та, к которой ты привыкла.

— Дай, — повторила я.

Хёнджин достал маленькую трубочку, отсыпал немного. Протянул мне.

— Вдохни, — сказал он. — Но не много. Я сказал — не много. Ты меня слышишь?

— Да, — я взяла.

Первая минута — ничего. Я сидела, ждала, чувствовала, как бьётся сердце.

Потом мир ускорился.

Не поплыл — ускорился. Я слышала каждое движение Хёнджина, каждый звук за окном. Мои мысли стали быстрыми, чёткими. Я хотела говорить. Двигаться. Делать.

— Как ты? — спросил Хёнджин.

— Хорошо, — я улыбнулась. Впервые за долгое время — Очень хорошо.

Я встала, прошлась по комнате.

— Это то, что нужно? — спросил Хёнджин.

— Да, — сказала я. — Это то, что нужно.

Я не спала всю ночь. Сидела на кухне Хёнджина, пила чай, говорила без остановки — о школе, о Феликсе, о матери, о том, как в детстве боялась темноты. Он слушал. Не перебивал.

Когда утром действие закончилось, я упала. Буквально — села на пол, прислонилась к стене, и мир стал серым. Не тёплым, как раньше. Просто серым.

— Хёнджин, — сказала я.

— Что?

— Дай ещё.

Он покачал головой.

— Не сейчас. Ты должна поспать. Посеть. Иначе сдохнешь.

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Он помог мне встать, отвёл в спальню. Я легла на кровать, накрылась пледом. Он сел рядом.

— Хёнджин, — сказала я.

— Мм?

— Ты боишься за меня?

— Да, — сказал он. — И за себя тоже.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, липкий сон. Без снов. Без тишины внутри. Просто — в никуда.

Через три недели Чан спросил за завтраком:

— Ты счастлива?

Я подумала.

— Да, — сказала я. — Наверное.

Он кивнул. Не спросил, почему я бледная. Почему похудела ещё больше. Почему глаза блестят, но под ними тени.

Он думал, я влюблена.

Пусть думает.

Я ела рис, смотрела в тарелку и ждала вечера, когда снова смогу уйти к Хёнджину. Туда, где внутри становится тихо. Или быстро. Или вообще ничего не остаётся.

Главное — что не больно.

А остальное не важно.

На третий день началось.

Я проснулась от того, что внутри всё горело. Не тело — душа. Одиночество, которое я заглушала все эти недели, вернулось. Оно было не просто сильнее — оно было другим. Живым. Оно сжимало грудную клетку, не давало дышать.

Я села на кровати. В комнате было темно. За окном — ночь.

— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет.

Я не знала, кому говорю. Себе? Богу? Тому, кто придумал эту боль?

Я хотела. Очень хотела. Знала, что не достать — Хёнджин не даст, других вариантов нет. Паника накрыла с головой.

Я встала. Ноги подкосились. Упала на колени, больно ударившись о пол. Слёзы хлынули сами — не тихие, не привычные. Громкие. Отчаянные. Я плакала, сидя на полу, обхватив себя руками, и не могла остановиться.

Дверь открылась.

Чан стоял на пороге, щурясь от света из коридора. На нём была майка и домашние штаны, волосы спутаны со сна. Он смотрел на меня — на полу, в слезах, с трясущимися плечами.

— Хеин? — голос хриплый, встревоженный.

Я не могла ответить. Только плакала.

Чан помедлил. Потом зашёл в комнату, закрыл за собой дверь. Сел на пол рядом со мной. Не обнял — просто сел, прислонился плечом к стене, вытянул ноги.

— Что случилось? — спросил он.

Я покачала головой.

— Не могу, — прошептала я. — Не могу больше.

— Что — не можешь?

Я не ответила. Он не стал спрашивать снова. Просто сидел рядом. Я чувствовала его присутствие — тёплое, живое. Не уходил. Не лез с расспросами.

— Я посижу с тобой, ладно? — спросил он тихо.

Я кивнула, не поднимая головы.

Чан не двигался. Сидел, смотрел прямо перед собой. Я плакала рядом, уткнувшись лицом в колени. Плечи тряслись. Было тихо — только мои всхлипы и его дыхание.

Через полчаса слёз почти не осталось. Я сидела, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри всё пульсирует пустотой.

Чан не уходил.

— Замёрзла? — спросил он.

Я кивнула.

Он снял с кровати одеяло, накинул мне на плечи. Не обнял — просто укрыл. Сам остался сидеть на полу, прислонившись к стене.

— Чан, — сказала я. Голос сел.

— Мм?

Я не смогла ничего сказать больше.

Он не ответил. Протянул руку и положил ладонь поверх одеяла, на мою руку. Не сжал — просто положил.

— Поспи, — сказал он. — Я посижу.

Я закрыла глаза. Усталость навалилась сразу, как только слёзы кончились. Я прислонилась плечом к его плечу — не специально, просто тело само потянулось к теплу. Чан не отодвинулся.

Я не знала, сколько мы так просидели. Может, час. Может, два. Я проваливалась в дрёму, просыпалась, снова засыпала. Всё это время его ладонь лежала на моей руке. Тёплая. Спокойная.

Под утро я уснула по-настоящему.

Проснулась от того, что в комнате было светло. Чана рядом не было. На моей тумбочке стоял стакан воды и лежала записка: «Позавтракай. Я на работе».

Я смотрела на его почерк — ровный, аккуратный. Просто слова. Но от них стало чуть теплее.

Я взяла стакан, сделала глоток.

Внутри всё ещё болело. Одиночество никуда не ушло. Но стало чуть легче. Не от наркотиков. От того, что кто-то был рядом.

Я легла обратно и закрыла глаза. Пять дней. Осталось два.

Четвёртый день.

Я не могла встать с кровати. Даже не пробовала — знала, что не получится. Ноги стали ватными, руки дрожали, когда я пыталась поднести стакан с водой к губам. Я не пила уже несколько часов. И не ела. И не спала.

Спать я не могла.

Тело вымоталось до предела, глаза слипались, но стоило закрыть их — сердце начинало колотиться как бешеное. Грудь сдавливало, воздух не проходил. Я открывала глаза и смотрела в потолок. Потолок был белым. И пустым. Как всё вокруг.

Мысли лезли сами. Я не звала их.

«Если просто лечь и не просыпаться — никто не заметит».

«Матери всё равно. Чану всё равно — он думает, что я счастлива с Хёнджином».

«Хёнджину не всё равно. Но он сам сказал — пять дней. Ему плевать, что я умираю здесь».

Я зажмурилась, зарылась лицом в подушку. Хотелось закричать — но сил не было даже на это.

Всё бесило. Свет за окном — бесил. Птицы за окном — бесили. Собственное дыхание — бесило. Каждый вдох напоминал, что я ещё жива. А я не хотела быть живой. Я хотела забыться. Уснуть. Исчезнуть.

Я села на кровати. Мир качнулся. Встала — ноги подкосились, я упала обратно. Попробовала снова — на этот раз удержалась. Пошла к двери, держась за стены.

В коридоре — тишина. Чан на работе. Мать — неизвестно где. Мистер Бан — тем более. Дом пустой.

Я дошла до ванной. Посмотрела в зеркало. На меня смотрело чужое лицо — бледное, с тёмными кругами, с потрескавшимися губами. Я не узнавала себя. Я не хотела узнавать.

Я открыла аптечку. Там лежали обычные лекарства — от головы, от давления, витамины. Я смотрела на них и думала.

«Если выпить всё сразу — хватит?»

Я взяла упаковку снотворного. Тяжёлую. Почти полную. Покрутила в руках.

Внутри было пусто. Не больно. Не страшно. Пусто. Так пусто, что хотелось просто перестать существовать.

Я села на пол ванной, прислонилась к стене. Сжимала упаковку в руке и смотрела на неё.

— Хеин, — сказала я себе. — Ты правда этого хочешь?

Не знаю.

Я хотела, чтобы боль прошла. Чтобы тишина внутри стала не пустой, а спокойной. Я хотела выспаться. Я хотела не чувствовать.

Я открыла упаковку.

Достала одну таблетку. Положила на язык. Проглотила. Сухо. Горло сжалось.

Вторую.

Третью.

Четвёртую.

Рука дрожала. Я смотрела на блистер и не могла остановиться. В голове стучало: «Ещё. Ещё. Ещё. Хватит — и не проснёшься».

Я взяла пятую.

И замерла.

Телефон завибрировал в кармане.

Я не хотела смотреть. Но рука сама достала его.

«Как ты?» — Хёнджин.

Я смотрела на экран. Пальцы дрожали.

«Плохо», — написала я.

«Открой дверь».

Я не поняла. Поднялась — с трудом, держась за стены. Пошла в коридор. Открыла входную дверь.

Хёнджин стоял на пороге.

Он посмотрел на меня. На моё лицо. На руки — я всё ещё сжимала упаковку снотворного.

— Отдай, — сказал он.

Я не двинулась.

— Хеин, отдай, — он шагнул ко мне и забрал упаковку. Посмотрел на неё, на пустые ячейки.

— Сколько ты выпила?

— Четыре, — сказала я. Голос был чужим.

Хёнджин выдохнул. Не зло — облегчённо.

— Четыре — не смертельно, — сказал он. — Будешь спать часов двенадцать. Но не больше.

Он зашёл в квартиру, закрыл дверь. Взял меня за руку, повёл на кухню. Усадил на стул. Налил воды.

— Пей, — сказал он.

Я пила. Медленно, маленькими глотками.

— Как ты узнал? — спросила я.

— Потому что знаю, — он сел напротив. — Ты не отвечала три часа. Это не похоже на тебя. Я испугался.

— Ты не должен был приходить, — сказала я. — Ты сказал — пять дней. Я должна сама.

— Ты сама чуть не убила себя, — сказал Хёнджин жёстко. — Я не для того начал этот перерыв, чтобы ты наглоталась таблеток.

Я опустила голову.

— Мне плохо, — прошептала я. — Очень плохо. Я не могу больше.

— Знаю, — он помолчал. — Знаю, что не можешь. Поэтому я здесь.

Он встал, подошёл ко мне, сел на корточки, заглянул в глаза.

— Ты не умрёшь сегодня, — сказал он. — Я не дам. Ещё два дня. А потом — поговорим. Если захочешь — я снова дам тебе. Но сначала ты должна понять, что без этого — ты тоже можешь жить.

— Не могу, — сказала я.

— Можешь, — он взял мои руки в свои. — Ты просто забыла, как это — быть живой.

Я смотрела на него. На его лицо — усталое, но твёрдое. Он держал мои руки и не отпускал.

— Побудь со мной, — попросила я.

— Побуду, — сказал он. — До вечера. Потом мне нужно будет уйти.

Я кивнула.

Мы сидели на кухне. Я пила воду, он молчал. Где-то за окном шумел город — чужой, далёкий, ненужный.

Внутри всё ещё болело. Но с ним — было чуть легче. Только чуть.

Хёнджин остался до вечера. Смотрел, как я засыпаю на диване от снотворного. Накрыл пледом. Ушёл, когда стемнело.

Я спала двенадцать часов. Без снов. Без боли. Просто — ничего.

Пятый день я встретила с пустой головой и трясущимися руками. Но живая.

И это было уже что-то.