8. я не остановлюсь

Понедельник.

Я не помнила, когда ела в последний раз. Вроде бы в субботу утром — ложку риса. В воскресенье только вода. Сегодня — яблоко, от которого откусила два раза и выбросила. Желудок давно перестал болеть. Он просто затих. Как и всё остальное.

В школе было тяжело. Не как обычно — когда просто кружится голова и темнеет в глазах, если резко встать. А тяжело так, что каждый шаг давался через силу.

Первый урок я сидела, смотрела в доску и не видела её. Только белое пятно. Учитель что-то спросил — я не ответила. Кажется, он вызвал кого-то другого. Мне было всё равно.

На втором уроке я перестала чувствовать пальцы. Просто сидела и смотрела на свои руки — они лежали на парте, белые, чужие, будто не мои.

На третьем уроке мир начал плыть. Не резко — плавно, как будто я смотрела сквозь воду. Голоса учителя доносились издалека. Я моргала, стараясь удержать фокус.

Перемена.

Я вышла в коридор. Нужно было подняться на второй этаж, к следующему кабинету. Лестница. Всего один пролёт. Я уже сто раз поднималась по ней.

Первая ступенька. Вторая. Третья.

Ноги стали ватными. Я схватилась за перила. Пальцы скользили.

Четвёртая. Пятая.

Голова закружилась сильнее. В ушах зашумело — как будто кто-то включил белую стену звука. Я моргнула. Темнота набегала с краёв, сужая обзор.

Шестая.

Я зажмурилась на секунду. Просто чтобы мир перестал качаться.

А потом темнота пришла не с краёв. Она пришла вся. Сразу.

Я не почувствовала, как упала.

Очнулась я от того, что меня кто-то нёс.

Трясло. Ритмично. Кто-то шёл быстро, сбивчиво дыша. Моя голова болталась в такт шагам, и от этого тошнота подкатывала к горлу.

— Не вздумай блевать на меня, — сказал голос сверху.

Знакомый. Я его уже слышала.

Хёнджин.

Я попыталась открыть глаза. Получилось не до конца — веки были тяжёлыми, как свинец. Картинка плыла: чужой подбородок, чужая шея, ворот школьной рубашки.

— Я сама… — прошептала я. Голоса не было. Вместо звука вышел хрип.

— Заткнись, — сказал Хёнджин. — Не дёргайся.

Его руки держали меня под коленями и за спиной. Жёстко. Неудобно. Но если бы он разжал пальцы — я бы упала.

Вокруг были люди. Шёпот, взгляды, чьи-то удивлённые лица. Я слышала обрывки фраз: «это та новенькая?», «что с ней?», «Хёнджин её нёс?».

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Или чтобы он просто поставил меня на пол. Или чтобы я не просыпалась вовсе.

— Ты лёгкая, как пушинка, — сказал Хёнджин. Без насмешки. Просто констатировал факт.

Я не ответила.

Он нёс меня долго. Может, минуту. Может, вечность. Я потеряла счёт времени.

Потом открылась дверь, пахнуло лекарствами и чистотой — медпункт.

Хёнджин опустил меня на кушетку. Неаккуратно. Я чуть не скатилась, но он подхватил за плечо, удержал.

— С тобой всё? — спросила медсестра, подходя ближе.

— В обморок упала на лестнице, — сказал Хёнджин. — Чуть не убилась.

— Я не… — начала я.

— Заткнись, — повторил он. Посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было насмешки. Только раздражение. Или беспокойство? Я не разобрала.

Он развернулся и вышел, даже не оглянувшись.

Медсестра измерила давление, покачала головой, дала сладкий чай. Спросила, ела ли я сегодня. Я сказала, что не позавтракала. Она вздохнула и велела лежать.

Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как по телу разливается липкая слабость.

Через полчаса дверь медпункта открылась снова.

Я не повернула голову — сил не было. Но услышала шаги. Тяжёлые. Быстрые.

— Хеин.

Голос Чана.

Я повернулась.

Он стоял в дверях. В чёрной рубашке, с рюкзаком через плечо — видимо, приехал прямо с работы. Лицо напряжённое, жёсткое. Медсестра что-то говорила ему — про давление, про обморок, про то, что нужно показаться врачу.

Чан не слушал. Он смотрел на меня.

— Вставай, — сказал он. — Уходим.

Я попыталась подняться.

Ноги не слушались. Мир качнулся, и я опустилась обратно на кушетку, вцепившись в край.

— Я… не могу, — прошептала я.

Чан выдохнул. Резко.

Подошёл, не спрашивая разрешения, сунул одну руку мне под спину, другую — под колени. И поднял.

Я не сопротивлялась. Даже не ахнула. Просто повисла у него на руках, уткнувшись лицом в плечо. Он пах мылом и чем-то горьковатым — может, кофе.

— Я сама… — начала я.

— Молчи, — сказал Чан.

Он вынес меня из медпункта. В коридоре кто-то оглядывался, кто-то шептался. Я закрыла глаза, чтобы не видеть.

Чан нёс меня уверенно, не обращая внимания на взгляды. Широкие шаги, твёрдые руки. Я чувствовала, как под моей спиной напряжены его мышцы, как он дышит — ровно, спокойно.

На улице он открыл дверь машины, опустил меня на пассажирское сиденье, пристегнул ремень. Без слов. Без лишних движений.

Сам сел за руль. Завёл двигатель.

— Чан, — сказала я тихо.

— Что?

— Спасибо.

Он не ответил. Просто выжал газ, и машина выехала со школьной парковки.

Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, несмотря на холод в теле.

Мы ехали молча.

Чан не включал музыку. Не смотрел на меня. Просто вёл машину, сжимая руль так, что костяшки побелели. Я сидела, откинувшись на сиденье, и чувствовала, как слабость растекается по телу. Глаза закрывались сами собой.

— Не спи, — сказал Чан.

— Я не сплю.

— Глаза открой.

Я открыла. Смотреть на дорогу не хотелось. Я смотрела на его профиль — сжатая челюсть, напряжённые скулы, тёмные брови, сдвинутые к переносице. Он злился. Я знала, что злился. Но молчал.

— Ты сегодня ела? — спросил он.

Я промолчала.

— Я спросил, — голос стал жёстче.

— Нет, — ответила я тихо.

— Завтракала?

— Нет.

— Обедала?

— Нет.

Чан ударил ладонью по рулю. Я вздрогнула. Машина чуть вильнула, но он быстро выровнял.

— Ты в обморок упала, — сказал он сквозь зубы. — В школе. На лестнице. Ты могла разбить голову.

— Но не разбила.

— Хеин.

— Что? — я повернулась к нему. — Что ты хочешь услышать? Что я виновата? Я знаю. Что я дура? Я знаю. Что мне нужно есть? Я знаю.

— Тогда почему ты не ешь?

Я замолчала.

Потому что боюсь. Потому что каждое утро я встаю на весы и вижу цифру, которая не двигается уже несколько дней, и мне кажется, что если я съем хоть кусочек — она поползёт вверх. Потому что Феликс сказал, что я на правильном пути. Потому что если я остановлюсь сейчас — всё было зря.

Но я не сказала этого.

— Не знаю, — прошептала я.

Чан не поверил. Я видела. Но он не стал давить.

Мы въехали в гараж. Чан заглушил двигатель. Вышел, открыл мою дверь. Я попыталась встать сама — ноги подкосились. Чан подхватил меня, не спрашивая.

— Я могу идти, — сказала я.

— Не можешь, — ответил он.

Он вёл меня к лифту, придерживая за талию. Я опиралась на него, чувствуя себя беспомощной. Ненавидела это чувство. Но ничего не могла с собой сделать.

В квартире Чан усадил меня на кухонный стул. Сам открыл холодильник, достал яйца, рис, овощи. Начал готовить.

Я смотрела на его спину. На широкие плечи, на то, как ловко он режет овощи — не так, как человек, который делает это впервые. Наверное, часто готовил сам. Его отец вряд ли стоял у плиты. Мать Чана я никогда не видела.

— Ты умеешь готовить, — сказала я.

— Приходится, — ответил он, не оборачиваясь.

Через десять минут передо мной стояла тарелка с рисом, яичницей и овощами. Пар поднимался, щекотал нос. Желудок скрутило — от голода, от страха, от запаха еды, которую я не позволяла себе так долго.

— Ешь, — сказал Чан.

Я взяла ложку. Поднесла ко рту. Остановилась.

— Я не могу, — прошептала я.

— Можешь.

— Нет, Чан, ты не понимаешь. Если я съем это сейчас — всё пойдёт насмарку. Я уже сбросила шесть килограммов. Шесть. Я не хочу набирать обратно.

Чан сел напротив. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты упала в обморок, — сказал он тихо. — Ты не можешь ходить. Ты весишь меньше, чем мой рюкзак с учебниками. Какие килограммы, Хеин? Какие?

— Я хочу нравиться ему.

— А себе ты нравишься?

Я не ответила.

Чан подвинул тарелку ближе.

— Ешь, — сказал он. — Один раз. Одна тарелка. Ты не наберёшь обратно за один раз.

Я смотрела на еду. В голове боролись два голоса. Один говорил: «Не ешь, ты испортишь всё, ради чего голодала». Второй был слабее, тише: «Ты устала. Ты хочешь есть. Ты хочешь жить».

Я поднесла ложку ко рту.

Проглотила.

Чан наблюдал, не отводя глаз.

Вторая ложка. Третья.

Я ела медленно, с трудом, чувствуя, как желудок принимает пищу — сначала с болью, потом всё легче.

Через десять минут тарелка опустела наполовину.

— Хватит, — сказала я. — Я не могу больше.

Чан кивнул. Забрал тарелку. Не стал заставлять до конца.

— Хорошо, — сказал он. — Достаточно.

Он вымыл посуду. Я сидела, смотрела на свои руки.

— Ложись спать, — сказал Чан. — Завтра никуда не идёшь. Я скажу в школе, что ты болеешь.

— А родители?

— Скажу, что ты простудилась. Они не будут проверять.

Я кивнула.

— Чан, — позвала я, когда он уже вышел из кухни.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что приехал. За то, что… не сказал им.

Чан посмотрел на меня. Устало.

— Ложись спать, — повторил он.

Я пошла в свою комнату. Упала на кровать, даже не раздеваясь. В животе тяжелело. В голове кружилось.

Но внутри, где-то глубоко, было тепло. Не от еды. От чего-то другого.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без снов.