6. Хван..Хенджин?

Понедельник. Первый день в новой школе.

Я стояла перед зеркалом и не узнавала себя.

Кофта, которую я надела, висела свободнее, чем раньше. А под неё — чёрный топик. Я втянула живот. Ключицы торчали отчётливо. Я провела по ним пальцами. Хорошо.

Ещё немного. Всего девять килограммов.

В дверь постучали. Я вздрогнула.

— Выходи, — голос Чана из коридора. — Опоздаешь.

Я схватила рюкзак и вышла.

Чан стоял в прихожей, уже одетый. Чёрная рубашка, закатанные рукава. Он мельком глянул на меня — и отвернулся. Ни слова о том, как я выгляжу.

Мы вышли из квартиры. Лифт. Молчание.

В машине он включил какую-то музыку, я смотрела в окно. Чужой район, чужие улицы, чужие деревья.

— Остановить здесь? — спросил Чан, когда мы подъехали к школе. Высокое серое здание, куча народу у входа.

— Да.

Я вылезла. Хлопнула дверью.

Чан не сказал ничего, просто уехал.

Я осталась одна.

Школа была огромной.

Я потерялась в коридорах дважды, прежде чем нашла кабинет завуча. Мне выдали расписание, показали шкафчик, сказали, что класс 3-Б, третий этаж, крыло В.

Я шла по коридору и чувствовала взгляды.

Их было много. Слишком много. Я шла быстро, смотрела прямо перед собой, но кожей чувствовала — на меня смотрят.

Кто-то обернулся, проходя мимо. Кто-то перешёптывался. Девочка в розовой толстовке громко сказала подруге: «Ой, а это кто?», и они обе захихикали.

Я сжала лямку рюкзака и пошла быстрее.

Я врезалась в кого-то плечом.

Рюкзак съехал, я потеряла равновесие, едва не упала. Чья-то рука схватила меня за локоть — резко, почти больно — и удержала.

— Ты смотришь, куда прёшь?

Голос. Низкий. Спокойный. С насмешкой.

Я подняла голову.

Парень. Высокий. Тёмные волосы падают на глаза. Лицо красивое — слишком красивое, как у тех, кто знает, что он красив. Дорогая куртка, кроссовки, наушники на шее. Он смотрел на меня сверху вниз с лёгкой усмешкой, как на забавную зверушку.

— Извини, — сказала я, высвобождая локоть. — Я не специально.

— Не специально она, — он повернулся к своему другу, стоявшему рядом. Тот усмехнулся. — Слышал? Новенькая не смотрит по сторонам.

Я выпрямилась.

— Я сказала «извини». Чего ещё ты хочешь?

Парень приподнял бровь. Усмешка стала шире.

— О, ещё и разговаривает. А я думал, новенькие в первой неделю молчат, как мыши.

— А я думала, в этой школе люди умеют принимать извинения, — сказала я. Голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

Он сделал шаг ближе. Я не отступила — но внутри всё сжалось.

— Хёнджин, — позвал его друг. — Пошли, опоздаем.

Хёнджин. Я запомнила имя.

Он не сводил с меня глаз. Оглядел — с ног до головы, медленно, как товар на витрине. Остановился на моей кофте, на топике под ней.

— Худая, — сказал он вслух. — Но не настолько, чтобы наглеть. В следующий раз смотри, куда идёшь.

Он толкнул меня плечом — не сильно, но достаточно, чтобы я сделала шаг в сторону. И ушёл. Друг за ним.

Я стояла в коридоре, сжимая лямку рюкзака. Пальцы дрожали.

Вокруг — перешёптывания. Кто-то смотрел, кто-то отворачивался.

Я опустила голову и пошла в свой класс.

Ничего. Это ничего.

Я справлюсь.

Но внутри, глубоко, заныло что-то. Я хотела, чтобы Феликс был рядом. Чтобы обнял. Чтобы сказал, что всё хорошо.

Его нет.

И никогда не будет здесь.

Я села за парту у окна, достала тетрадь и уставилась в доску, не видя её.

Первый день в новой школе начался.

Понедельник, после школы.

Чан ждал у выхода.

Я вышла из дверей, щурясь на мартовское солнце, и увидела его — стоит у машины, прислонившись бедром к дверце. На нём серая майка, открывающая руки, и чёрные спортивные штаны. Волосы влажные, на лбу — лёгкая испарина. Видимо, только из зала.

— Забирай, — сказал он, когда я подошла, и кивнул на пассажирское сиденье.

Я села молча. Чан за руль. Машина тронулась.

— Как школа? — спросил он без интереса. Просто чтобы сказать что-то.

— Нормально, — я отвернулась к окну.

Не рассказывать же ему про Хёнджина. Про взгляды. Про то, что на обеде я сидела одна и делала вид, что читаю книгу, хотя не прочитала ни строчки.

Чан не стал спрашивать больше.

Дома я закрылась в комнате, достала телефон. Феликс написал: «Как первый день?»

Я набрала: «Нормально. Скучаю».

Он ответил почти сразу: «Я тоже. Может, приеду в среду?»

Я улыбнулась. Впервые за сегодня.

«Да, приезжай».

Вечером я снова не ела. Чан зашёл на кухню, когда я пила воду, посмотрел на меня, но ничего не сказал. Прошёл мимо.

Я выдохнула.

Вторник.

В школе всё так же. Никто не заговорил со мной первым. Я сидела на уроках, делала вид, что слушаю, записывала что-то в тетрадь. На большой перемене нашла пустой коридор и сидела на подоконнике, листая ленту.

Хёнджин сегодня не попался. Спасибо и на том.

После школы я сама дошла до дома. Чан не писал, не предлагал забрать. Ключи у меня были свои.

Дома никого. Я встала на весы.

54.2.

Минус ещё.

Я улыбнулась и пошла в душ.

Вечером мать вернулась уставшая. Села напротив меня на кухне, посмотрела.

— Ты ела?

— Да.

Она кивнула и ушла.

Я выдохнула. Мать не смотрит так, как Чан. Она верит.

Второй день без ужина прошёл спокойно.

Среда.

Феликс приехал после обеда. Я встретила его в прихожей, он обнял меня сразу — крепко, как будто не видел месяц, хотя прошло всего несколько дней.

— Скучал, — сказал он в мои волосы.

— Я тоже, — прошептала я.

Мы зашли в мою комнату. Дверь я оставила открытой — на всякий случай. Чан был дома, я слышала, как он ходит по коридору.

Феликс заметил.

— Твой брат всё ещё требует открытую дверь?

— Он не брат, — поправила я. — Сводный.

— Какая разница, — Феликс сел на кровать и потянул меня за руку, усаживая рядом. — Он странный.

— Он просто… заботится, — я удивилась своим словам. Сама не знала, почему их сказала.

Феликс посмотрел на меня внимательно.

— Ты похудела, — сказал он. — Сильнее, чем в прошлый раз.

Я опустила глаза. Сердце забилось быстрее.

— Немного.

Он провёл пальцем по моей ключице — через вырез кофты.

— Видно, — его голос стал тише. — Ты нравишься мне такой.

Я не знала, что ответить. Внутри всё сжалось — от радости, от страха, от того, что он заметил. Значит, всё не зря.

Феликс наклонился, поцеловал меня в уголок губ. Потом отстранился.

— Пойдём погуляем? На улице тепло.

— Давай.

Мы вышли из комнаты. В коридоре стоял Чан. В майке, с бутылкой воды в руке. Посмотрел на Феликса, потом на меня. Ничего не сказал.

— Мы гулять, — сказала я.

Чан кивнул и ушёл на кухню.

Феликс взял меня за руку, и мы вышли на улицу.

Было тепло. Мартовское солнце уже не просто светило, а грело. Мы гуляли по району, я показывала Феликсу местные магазины, лавочки, маленький парк через дорогу.

— Тут неплохо, — сказал он, оглядываясь. — Лучше, чем я думал.

— Ты думал, я буду жить в трущобах?

— Думал, ты будешь жаловаться, — он улыбнулся. — А ты держишься.

Я пожала плечами.

Мы сели на скамейку. Феликс обнял меня за плечи, я положила голову ему на плечо.

— Ты главное не пропадай, — сказал он тихо. — Я без тебя с ума схожу.

Я улыбнулась.

— Не пропаду.

Но в голове всё равно стучало: ещё шесть килограммов. Всего шесть.

Вечером, когда Феликс ушёл, я вернулась домой. Чан сидел на кухне с ноутбуком, пил кофе.

— Поела? — спросил, не поднимая глаз.

— Да, — соврала я. Мы гуляли, но я не ела. Только Феликс взял кофе, я пила воду.

Чан поднял глаза. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Врёшь, — сказал он. — Но сегодня мне некогда с тобой спорить.

Он закрыл ноутбук и ушёл.

Я выдохнула.

Среда прошла. Осталось пять с половиной.

Суббота. Чан уехал в зал.

Я знала это точно — он сказал утром: «Вернусь через пару часов». Феликс пришёл в два. Мы сидели на кухне, пили чай, болтали ни о чём. Я чувствовала себя почти спокойно. Впервые за эту неделю.

Феликс стоял у окна, свет падал на его волосы, делая их почти белыми. Я подошла к нему сзади, обняла за талию, прижалась щекой к спине. Он поставил кружку, повернулся.

— Скучал, — сказал он тихо.

— Я тоже.

Он поцеловал меня. Сначала мягко, потом глубже. Его руки легли на мою талию, пальцы сжали ткань кофты. Я привстала на цыпочки, обвила руками его шею.

Он целовал меня долго. Потом перешёл на шею — сначала ключицы, потом выше, к самому уху. Я выдохнула, откинула голову назад.

Феликс подхватил меня под бёдра и посадил на столешницу. Холодная поверхность даже через джинсы заставила вздрогнуть, но я не отстранилась. Он стоял между моих ног, целовал меня снова — в губы, в подбородок, в шею.

Его руки пробрались под кофту. Я не остановила. Пальцы скользнули по животу, поднялись выше, к рёбрам. Топ оставался на месте — пока. Я чувствовала каждое его прикосновение, и внизу живота разливалось тянущее тепло. Я не знала, что это, но мне нравилось. Я хотела больше.

Мы были так увлечены друг другом, что не услышали шагов.

— Хеин.

Голос Чана. Не громкий. Спокойный.

Я обернулась.

Он стоял в дверях кухни. Серая майка, влажные волосы, спортивные штаны. В руке — ключи. Лицо не выражало ничего. Он просто смотрел.

Феликс замер. Его руки всё ещё были у меня под кофтой. Мои ноги — обвивали его бёдра.

Тишина.

Чан перевёл взгляд с меня на Феликса. Потом обратно.

— Продолжайте, — сказал он. И вышел.

Я не поверила своим ушам. Феликс — тоже. Мы стояли, глядя друг на друга, пока шаги Чана не затихли в коридоре.

— Он… — начал Феликс.

— Не знаю, — перебила я.

Я сползла со столешницы. Поправила кофту. Топ. Дыхание не выравнивалось.

— Может, мне уйти? — спросил Феликс.

Я посмотрела на него. Он был растерянным. Не злым, не напуганным — просто не понимающим, что происходит.

— Нет, — сказала я. — Не уходи. Пожалуйста.

Мы ушли в мою комнату. Дверь я закрыла — впервые с тех пор, как Чан установил правило. Мне было всё равно.

Феликс сел на кровать. Я рядом. Он обнял меня, прижал к себе, поцеловал в макушку.

— Всё нормально, — сказал он. — Не бойся.

— Я не боюсь.

— Дрожишь.

Я и правда дрожала. Но не от страха.

Мы сидели, обнявшись. Больше ничего не было. Феликс гладил меня по спине, я слушала его сердце. Внизу живота всё ещё тянуло — но теперь это чувство было смешанным. Стыд? Страх? Желание?

Я не знала.

Через час Феликс сказал, что ему пора. Он поцеловал меня на прощание — в губы, коротко, но тепло.

— Позвони, если что, — сказал он. — Я люблю тебя.

— Я тебя тоже, — ответила я.

Он ушёл.

Я вышла в коридор проводить его и увидела Чана. Он сидел в гостиной на диване, листал что-то в телефоне. Не поднял головы, когда дверь за Феликсом закрылась.

Я стояла в коридоре, не зная, что делать.

— Зайди, — сказал Чан, не глядя на меня.

Я зашла. Встала у двери, не решаясь сесть.

Чан отложил телефон. Посмотрел на меня. В его глазах не было злости. Усталость. Что-то ещё — непонятное.

— Ты его любишь? — спросил он.

— Да.

Чан кивнул. Медленно.

— Тогда почему ты не ешь?

Я не ответила. Не могла.

— Ты думаешь, он полюбит тебя больше, если ты станешь легче? — спросил Чан. — Или перестанет любить, если ты останешься прежней?

— Я не хочу быть прежней, — прошептала я.

— Жаль, — сказал он. — Прежняя ты хотя бы не падала в обморок.

Я опустила глаза.

Я уже развернулась к двери, когда он добавил:

— Постой.

Я замерла.

— Сядь.

Я села на край дивана. Чан смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Я не лезу в твою личную жизнь. Но раз это происходит в моём доме — я должен спросить.

Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты предохраняешься? — спросил он ровно, будто спрашивал, сделала ли я уроки.

Я покраснела. Вспыхнула так, что щёки заболели.

— Что?

— Я спрашиваю, — он не отводил взгляда, — ты пользуешься с ним защитой? Или он пользуется?

— Чан!

— Это нормальный вопрос, — его голос не изменился. Ни смущения, ни насмешки. Только спокойная, холодная серьёзность. — Вы целовались на кухне. Его руки были у тебя под одеждой. Я не знаю, что было до этого и что будет после. Но если вы зайдёте дальше — ты должна быть готова.

Я сжала пальцы в кулаки. Хотелось провалиться сквозь землю.

— Это не твоё дело.

— Моё, — отрезал он. — Потому что если что-то пойдёт не так — плакать и разбираться будешь ты. А я буду смотреть на это со стороны. И мне не нужны лишние проблемы в этом доме.

Я молчала. Стыд жёг изнутри.

— Ты девственница? — спросил Чан.

Я подняла на него глаза. В его лице не было ничего. Ни любопытства, ни осуждения. Просто вопрос, на который ему нужен был ответ.

— Да, — прошептала я.

Чан кивнул.

— Тогда тем более. Не позволяй ему делать ничего, к чему ты не готова. И если он будет давить — гони его. Парней много. Здоровье одно.

Он встал с дивана.

— Это не мораль, — сказал он, проходя мимо. — Это предупреждение.

Он вышел из гостиной.

Я осталась сидеть, сжимая край дивана. Красная, как помидор. Готовая провалиться сквозь землю.

Но почему-то внутри, под слоем стыда и унижения, было что-то ещё.

То, что он спросил.

То, что он не отвернулся.

То, что ему не всё равно.

Я поднялась и пошла в свою комнату. Весы под кроватью всё ещё ждали. Но сегодня я не встала на них.

Я просто легла и уставилась в потолок.

Чан сказал: «Парней много».

А я хотела только одного.

И боялась, что его одного недостаточно.