5. Мой лучик

Суббота. Весы показывают минус пять.

Я смотрю на цифры и не верю. Пять килограммов за неделю. Голова кружится, когда я встаю с кровати, но это правильная боль. Я почти достигла половины. Осталось шесть. Всего шесть.

Сегодня суббота. Мистер Бан уехал с утра по делам. Мать сказала, что поедет к подруге, вернётся только вечером.

Чан дома.

Я узнала об этом случайно — выглянула в коридор и увидела его дверь приоткрытой. Изнутри доносилась тихая музыка. Значит, не спит.

Я стою перед его дверью пять минут. Может, десять.

В груди колотится сердце. Я ненавижу просить. Ненавижу чувствовать себя обузой. Но Феликс написал утром: «хочу приехать» Я ответила «приезжай », даже не подумав. А потом поняла — я не имею права приглашать гостей в чужой дом.

Это дом Чана. И его отца. Не мой.

Я стучу.

Три тихих удара.

— Войдите.

Голос ровный, без удивления. Я толкаю дверь и захожу.

Чан сидит за столом в наушниках. На нём чёрная футболка и домашние штаны. Волосы мокрые — только из душа. Он поворачивается на кресле, смотрит на меня без интереса.

— Чего?

Я сглатываю.

— Можно… у меня сегодня придёт друг. Парень. Мы просто посидим в моей комнате. Я хотела спросить разрешения.

Чан смотрит на меня. Долго. Потом снимает наушники, кладёт их на стол.

— Тот парень? Из-за которого ты не ешь?

Я замерла. Откуда он знает? Мы почти не разговаривали.

— Не твоё дело.

— Ты пришла в мою комнату просить разрешения, — он откидывается на спинку кресла. — Значит, моё.

Я молчу. Он прав. Это бесит— он не заставляет, я сама

— еще хуже

— Его зовут Феликс, — говорю я тихо. — Мы встречаемся полгода.

Чан встаёт. Он выше. Намного. Я поднимаю голову, чтобы смотреть ему в глаза, но он смотрит куда-то мимо.

— Во сколько придёт?

— В два.

— До шести. Чтобы к шести его не было. И дверь в комнату не закрывать.

— Что?

— Дверь не закрывать, — повторяет он медленно. — Я не хочу потом объяснять отцу, чем вы там занимались с закрытой дверью.

Я краснею.

— Мы не…

— Мне всё равно, — перебивает он. — Правило такое.

Он садится обратно, надевает наушники. Разговор окончен.

Я выхожу.

---

Феликс приходит ровно в два.

Я встречаю его в прихожей. Он красивый — белая футболка, светлые волосы, пахнет его парфюмом. Я скучала. Целую вечность не виделись, хотя прошло меньше недели.

— Привет, — он чмокает меня в щёку.

— Привет.

Мы идём в мою комнату. Я оставляю дверь приоткрытой — как велел Чан.

Феликс садится на кровать. Я рядом.

Повисает тишина. Неловкая. Я смотрю на свои руки.

— Феликс, — начинаю я. — Тот разговор… в прошлый раз…

— Да, — он перебивает меня. Голос тихий. — Я хотел извиниться.

Я поднимаю глаза.

Он не смотрит на меня. Смотрит куда-то в стену, мнет край моей простыни пальцами.

— Я наговорил глупостей. Про то, что устал. Про то, что ты не замечаешь меня. — Он усмехается, но невесело. — Я просто испугался, что после переезда ты… ну, найдёшь кого-то другого. Или решишь, что я тебе не нужен. Сам не знаю. Глупость.

Я молчу. В горле встаёт ком.

— Феликс…

— Я не хочу тебя терять, — говорит он и наконец поворачивается ко мне. В его глазах я не вижу привычной самоуверенности. Только что-то тёплое и растерянное. — В прошлый раз я вёл себя как дурак. Прости.

Я смотрю на него. На его красивое лицо, на светлые волосы, на руки, которые теребят мою простыню.

— Я тоже не хочу тебя терять, — шепчу я.

Он улыбается. Чуть-чуть. Одними уголками губ.

— Тогда давай не будем терять, — говорит он.

Тянется ко мне. Обнимает. Я утыкаюсь носом ему в плечо и вдыхаю его запах. Я скучала. Так сильно, что словами не передать.

Мы сидим так долго. Минуту. Пять. Десять.

— Я не хочу уходить, — говорит он тихо.

— Тогда не уходи, — отвечаю я.

Он гладит меня по спине, и я чувствую, как его пальцы медленно перебирают ткань моего худи. Я напрягаюсь — на секунду, невольно.

Феликс чувствует это. Убирает руку.

— Всё нормально, — говорит он. — Я не тороплю. Правда.

Я поднимаю голову, смотрю ему в глаза.

— Спасибо, — шепчу я.

Он целует меня в лоб. Мягко. Осторожно.

Мы сидим на кровати, обнявшись, и смотрим в окно. За стеклом — чужой двор, чужие деревья. Но рядом — он. И мне почти спокойно.

Почти.

Потому что в голове всё ещё стучит: «Минус одиннадцать. Осталось шесть».

Но сейчас, в его объятиях, я позволяю себе не думать об этом.

Хотя бы на час.

Феликс ушёл в шесть.

Ровно в шесть. Чан стоял в коридоре, когда мы вышли из моей комнаты. Не говорил ни слова. Просто смотрел. Феликс кивнул ему — коротко, сухо — и вышел в прихожую обуваться.

Я стояла рядом.

— Пока, — Феликс чмокнул меня в щёку. — Напишу.

Дверь закрылась.

Я осталась в коридоре одна. С Чаном. Он всё ещё стоял, прислонившись к стене. Руки в карманах.

— Дверь была открыта, — сказала я.

— Видел.

Он оттолкнулся от стены и пошёл на кухню. Я пошла к себе.

---

Воскресенье. Утро.

Я проснулась от того, что в квартире пахло едой. Кто-то готовил. Я вышла на кухню — там никого не было, но на плите стояла кастрюля с супом, а на столе — накрытая тарелка.

Я села. Посмотрела на еду. Желудок сжался — от голода, от страха, от всего сразу.

Я не притронулась.

Через полчаса на кухню зашёл Чан. В домашней футболке, мокрыми волосами после душа. Увидел полную тарелку. Остановился.

— Не ела?

— Не хочу.

Он сел напротив. Не сводил с меня глаз.

— Ты вообще собираешься есть? Или будешь голодать дальше?

— Не твоё дело.

— Ты вчера при парне ничего не ела. Я видел.

Я опустила глаза.

— Я не хочу.

— Врёшь, — сказал он спокойно. — Ты вообще перестала есть, когда переехала. Я заметил ещё в первый день.

Я подняла голову.

— С чего ты взял?

— Тарелки. Мусорное ведро. Ты уходишь из-за стола, а еда остаётся нетронутой. Ты думаешь, никто не смотрит? — он откинулся на спинку стула. — Я смотрю.

Я молчала.

Чан встал, взял мою тарелку, поставил её в микроволновку. Разогрел. Поставил обратно передо мной.

— Ешь.

— Я сказала — не хочу.

— Хеин, — он произнёс моё имя так, что я вздрогнула. Не громко. Спокойно. Но в этом спокойствии было что-то тяжёлое. — Я не отстану. Ты можешь сидеть здесь сколько угодно. Я тоже могу сидеть. Я никуда не уйду, пока ты не съешь хотя бы половину.

— Ты не мой отец.

— Слава богу, — он усмехнулся. — Но я тот, кто живёт с тобой в одной квартире и не хочет смотреть, как ты себя губишь.

— Я не гублю.

— Ты похудела, — сказал он. — Я вижу. По лицу, по ключицам, по тому, как на тебе висят вещи. Ты думаешь, я слепой?

Я невольно запахнула кофту. Он прав — она стала свободнее. Я знала. Но слышать это от него…

— Какая тебе разница?

Чан помолчал. Потом сказал тихо:

— Никакой. Но это не значит, что я буду молча смотреть.

Он подвинул тарелку ближе ко мне.

— Давай так. Пять ложек. Всего пять. И я отстану до вечера.

Я посмотрела на него. В его глазах не было угрозы. Не было жестокости. Было что-то другое — усталое, твёрдое, но не злое.

— Почему тебе не всё равно? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он честно. — Наверное, потому что я тоже когда-то не ел. Думал, что так стану сильнее. Не стал. Только здоровье посадил.

Я не знала, что сказать.

Чан не двигался. Ждал.

Я взяла ложку.

Зачерпнула суп. Поднесла ко рту. Проглотила.

Первую. Вторую. Третью.

На четвёртой ложке желудок скрутило. Я замерла.

— Медленнее, — сказал Чан. — Не давись.

Я сделала глоток воды. Доела пятую.

Поставила ложку.

— Всё.

Чан посмотрел на тарелку. Осталось ещё больше половины. Но он кивнул, встал, забрал тарелку, вылил остатки в мусор. Я не просила — он сам.

— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — будет больше. Ты будешь есть больше. Сама. Или я снова буду сидеть рядом.

— Ты не можешь заставить меня есть всю жизнь.

— Могу, пока ты живёшь под одной крышей со мной, — он повернулся. — Я упрямый, Хеин. Проверено.

Он вышел из кухни.

Я осталась сидеть, глядя на пустое место перед собой.

В животе тяжелело. В горле стоял ком.

Я ненавидела его за то, что он заставил меня есть.

Но он заметил, как и Феликс.

И почему-то от этого было не легче.