4. я думаю так правильно

Прошло три дня.

Три дня, которые я почти не помню. Как в тумане.

Я проснулась в первый день — и решила.

Ничего сладкого. Никакого хлеба. Рис только один раз, и то половину порции. Ужин — вода.

Мать не заметила. Она уходила куда-то с утра и возвращалась поздно, с таким же пустым взглядом, как у меня. Мы обменивались парой фраз в коридоре — «ела?», «да», — и расходились по своим комнатам.

Мистер Бан был на работе. Или не был. Я не знала. Его присутствие чувствовалось по вещам — пальто на вешалке, чашка на столе, — но самого я почти не видела.

Чана я не видела вообще.

Он уходил до того, как я просыпалась. Возвращался после одиннадцати. Я слышала, как хлопает дверь в коридоре, как он проходит мимо моей комнаты, не замедляя шага. Иногда доносилась музыка из-за его двери. Низкая, басовая, с чужими словами.

Я не стучала. Он бы всё равно не открыл.

На второй день я встала на весы.

Купила их в маленьком магазине за углом, пока мать была на работе. Спрятала под кровать.

57.3.

Три килограмма.

Три килограмма за два дня. Я смотрела на цифры и не верила. Голова кружилась, когда я вставала с кровати, но это была хорошая боль. Правильная. Значит, работает.

Осталось одиннадцать.

Четыре раза по столько же. Или три, если я смогу больше.

Я не ела почти ничего. Утром — стакан воды. Днём — половину банана. Вечером — ложку риса, когда мать смотрела, чтобы не задавала вопросов.

Желудок болел. Но это была моя плата. За то, чтобы стать той, кого Феликс захочет увидеть без одежды.

На третий день я сидела на кухне одна.

Был поздний вечер. Мать ушла в спальню, сказав, что у неё болит голова. Мистер Бан ещё не вернулся. Я пила горячую воду с лимоном — говорят, это помогает сжигать жир быстрее — и смотрела в стену.

Входная дверь хлопнула.

Я вздрогнула, хотя должна была привыкнуть. Шаги в коридоре. Медленные. Усталые.

Чан прошёл мимо кухни. Не заглянул. Прошёл.

А потом остановился.

Шаги затихли. На секунду повисла тишина. Я не оборачивалась, просто смотрела в кружку с мутной горячей водой.

— Ты одна?

Голос низкий. Хриплый после рабочего дня. Я не ожидала, что он заговорит.

— Да.

— Отец не приезжал?

— Не знаю. Я не слышала.

Пауза. Я думала, он уйдёт.

Но он зашёл на кухню.

Я боковым зрением видела его силуэт — высокий, плечистый, в той же рубашке, что и утром, только теперь расстёгнутой у ворота. Он открыл холодильник, достал бутылку воды. Сделал глоток прямо из горла.

Потом посмотрел на меня.

Я почувствовала его взгляд раньше, чем увидела. Подняла голову.

Чан смотрел на кружку в моих руках. Потом на меня. В его глазах не было интереса. Скорее… что-то вроде вопроса, который он не собирался задавать.

— Ты ела? — спросил он.

Я замерла.

— Да.

— Врёшь.

Одно слово. Без эмоций. Просто факт.

Я не знала, что ответить. Сказать правду? Спросить, с чего он взял? Послать его? Он стоял и смотрел, и под его взглядом я чувствовала себя прозрачной.

— Не твоё дело, — сказала я тихо.

Чан усмехнулся. Невесело. Коротко.

— В этом доме всё — моё дело, — он открутил крышку бутылки, снова отпил. — Мать твоя не заметит. Он не заметит. А я вижу.

— Что ты видишь? — голос дрогнул. Я ненавидела, что он дрогнул.

— Что ты не ешь уже три дня. — Он поставил бутылку на стол. Звук получился громче, чем он, наверное, хотел. — Худеешь.

Как он понял?

Я сжала кружку так, что побелели костяшки.

— С какой стати тебя это волнует?

Чан посмотрел на меня долго. Так долго, что я захотела отвернуться. Но не отвернулась.

— Ни с какой, — сказал он наконец. — Просто не хочу труп в соседней комнате. Хлопотно.

Он взял бутылку и вышел из кухни.

Я осталась сидеть, слушая, как затихают его шаги в коридоре. Как открывается и закрывается дверь его комнаты.

Я смотрела в кружку.

Горячая вода с лимоном остыла. Стала противной.

Я вылила её в раковину и пошла к себе.

Перед сном я снова встала на весы.

56.8.

Ещё полкилограмма.

Осталось десять с половиной.

Я лежала в темноте и думала о Феликсе. О том, как он посмотрит на меня, когда я стану лёгкой. Как обхватит руками мою талию — и его пальцы сомкнутся. Как скажет: «Ты красивая».

Я думала об этом и не чувствовала голода.

Только пустоту.

Где-то за стеной Чан, наверное, уже спал. Или не спал. Всё равно.

Он ничего не понимает.

Он красивый, богатый, у него есть работа, отец, будущее.

А у меня есть только один шанс.

И я не могу его упустить.

Чан заметил не потому, что следил. Он вообще не собирался за ней следить.

Просто в доме, где всё подчинено порядку и предсказуемости, любое отклонение бросается в глаза. Даже если ты этого не замечаешь.

Он увидел в первый же день.

Вернулся с работы около одиннадцати. Прошёл на кухню за водой — и заметил на столе её кружку. Одну. Остывший чай, недопитый. Рядом — пустая тарелка, которую она, видимо, достала, чтобы сделать вид, что ела, но так и не положила ничего.

Чан не придал значения. Может, поела позже.

На второй день он застал её за завтраком. Сидел за столом, пил кофе, пока она делала вид, что ест. Нарезала яблоко на мелкие кусочки, жевала один кусочек минуты три. Переставила рис с одной стороны тарелки на другую. Он смотрел в телефон, но видел всё.

Его отец спросил что-то у неё про школу. Она ответила. Голос тихий, как всегда.

Когда все вышли из-за стола, Чан задержался на секунду — и увидел, как она ссыпает почти нетронутую еду в мусорное ведро, прикрыв салфеткой.

Он ничего не сказал.

На третий день он застал её на кухне вечером. Она пила горячую воду с лимоном и смотрела в стену. Рядом не было ни тарелки, ни палочек, ни остатков еды.

Только кружка. Снова кружка.

Чан не дурак. Он работает в компании отца с девятнадцати лет, видит людей насквозь, умеет читать между строк. И он знает, как выглядят девушки, которые перестают есть. У них одинаковые глаза — пустые, с тёмными кругами. Они двигаются медленнее, чем нужно. И они врут, когда спрашиваешь, ели ли они.

Он спросил наугад. Не потому, что хотел заботу показать. Просто слово вырвалось.

— Ты ела?

— Да.

— Врёшь.

Она даже не удивилась. Только побелела лицом. И он понял — попал в точку.

Чан не полез с расспросами. Не его дело. Но когда он шёл мимо её комнаты и услышал сквозь дверь тихий звук — не плач, нет, скорее всхлип, который подавили сразу — он остановился на секунду.

Потом пошёл дальше.

Но той ночью он не уснул до двух. Всё думал о том, почему чужая девчонка, которую он даже не зовёт сестрой, решила умереть голодом в его доме.

И почему ему не всё равно.