5. Лицо ранения

Pov Дженни УтроСознание возвращалось мучительно медленно, словно ее окутывала тяжелая, влажная пелена. Голова болела невыносимо, а во рту ощущался горький привкус вчерашнего кошмара. Каждая мышца болела, тело сопротивлялось пробуждению. Но больнее всего была душа – измученная, униженная и раздавленная. Воспоминания о прошлой ночи возникали в голове уродливыми и обжигающими образами, я издала тихий стон, пытаясь спрятаться в подушке. Зачем я проснулась? Лучше бы оставалась в забытьи. Мысль о смерти, как о желанном избавлении, вновь начала пульсировать в висках.Неожиданный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.– Мисс Дженни, завтрак подан, – произнесла приглушенным голосом горничная.Завтрак. Какая ирония. Я не могла проглотить ни кусочка.– Нет, – прошептала охрипшим голосом. Я не хотела никого видеть, ничего есть. Просто хотелось лишь, чтобы все это прекратилось.

Pov ТехёнЯ выслушал доклад горничной с невозмутимым лицом. Отказ Дженни от еды был предсказуем. Я прекрасно понимал, что после вчерашнего она будет не в себе. Истерики, слезы, апатия – все это было частью его плана, но ее полная отрешенность могла стать проблемой. Мне нужна была ее покорность, а не ее медленное угасание.Я прошелся по кабинету, постукивая пальцами по отполированному столу. Вчерашняя вспышка… сочувствия? Скорее, неожиданная ярость на того мерзавца, была слабостью, которую я больше не допустит. Но я видел ее глаза, полные дикого ужаса, и что-то внутри меня дрогнуло. Чтобы вернуть ее в более-менее управляемое состояние, нужно дать ей то, чего она сейчас больше всего желает – хотя бы призрачную надежду на связь с родителями. Это ослабит ее сопротивление и сделает ее более податливой.Взяв телефон и позвонил своему помощнику, который неусыпно "заботился" о родителях Дженни.– Подготовьте их, – коротко приказал. – Через пять минут звонок. Пусть говорят то, что нужно.Закончив разговор, я направился к комнате Дженни. Вошел без стука. Девушка лежала на кровати, свернувшись калачиком и отвернувшись к стене. Жалкое зрелище.Я молча подошел и положил мобильный телефон на подушку рядом с ее головой.– Вот, – произнес ровным, почти безразличным голосом. – Твои родители.Дженни резко обернулась, ее глаза, покрасневшие и опухшие от слез, расширились от изумления, а затем в них вспыхнула отчаянная надежда. Она дрожащими руками схватила телефон и прижала его к уху.– Мама? Папа? – ее голос сорвался на всхлип. – Где вы? Что с вами? Он… он…В трубке послышались приглушенные, испуганные голоса.– Дженни, дорогая… – голос матери дрожал.– Доченька, – сказал отец, в его голосе слышалось плохо скрываемое отчаяние. – Пожалуйста… слушайся господина Кима. Делай все, что он говорит. Не сопротивляйся. Это ради твоего блага. Мы… мы тебя очень просим.Дженни слушала, и надежда в ее глазах угасала, сменяясь сначала замешательством, а затем – сокрушительной болью осознания. Они не спросили, как она. Они не попытались ее спасти. Они умоляли ее подчиниться.– Но… где вы? Почему вы так говорите? – ее голос перешел в отчаянный шепот, полный истеричных ноток. – Заберите меня! Пожалуйста!– Мы не можем, милая, – голос отца был полон беспомощности. – Просто слушайся его. Ради нас. Просим тебя.Телефон выскользнул из ее ослабевших пальцев. Новая волна отчаяния, еще более мрачная и всепоглощающая, захлестнула ее. Теперь она была по-настоящему одна. Предана всеми.

Pov Дженни Телефон с грохотом упал на ковер, выскользнув из ослабевших пальцев. Слова, произнесенные родителями… точнее, его слова, вложенные в их уста – слова Техёна – эхом отдавались в голове, словно погребальный звон. «Подчиняйся… выполняй его требования… ради нашего благополучия…» Как такое возможно?! Неужели они не осознают, что он творит со мной? Неужели собственная безопасность для них важнее, чем судьба дочери? Впрочем… чего я ожидала? Конечно, важнее. Так было всегда.Я устремила на него взгляд, в котором смешались отчаяние, ненависть и глубокое непонимание – такой взрывоопасный коктейль, что казалось, он способен испепелить все вокруг. Мир поплыл перед глазами. Все мои мечты, такие наивные, все надежды, вера в справедливость – все вмиг обратилось в прах, похороненное под обломками его жестокости и предательства родных. Я чувствовала, как будто меня медленно погружают в ледяную воду, лишая возможности даже закричать.– Теперь до тебя дошло? – его голос, ровный и спокойный, словно нож, полоснул по моим истерзанным нервам. Он стоял невозмутимо, словно мраморная статуя, и это ледяное самообладание доводило меня до бешенства. – Будешь делать все, что я скажу. Без глупостей. Иначе… – он многозначительно замолчал, давая понять, что за этим «иначе» кроется нечто настолько ужасное, что вчерашний кошмар покажется невинной забавой.– Иначе что? – прошептала я, едва слышно. Я должна знать, чего мне ждать.– Иначе вчерашний вечер покажется тебе раем. А твои родители… Ну, скажем так, их благополучие напрямую зависит от твоего послушания.И тут я не выдержала. Вчерашний ужас, унижение, страх, а теперь еще и этот циничный шантаж, эта прямая угроза моим родным, которых он сам же и подставил… всё это вырвалось наружу бурным потоком ярости.– Ты!.. – я вскочила с кровати, ощущая, как кровь неистово стучит в висках. – Ты отправил меня туда! В этот… этот притон! Ты хотел, чтобы меня… чтобы он… – слова застревали в горле, тело и разум отказывались забыть липкий страх, грязные прикосновения, похотливые взгляды. Слезы ярости и беспомощности ручьями текли по щекам. – Ты – монстр!Техён даже не дрогнул. На его лице появилась презрительная усмешка.– Во всем виновата ты! – вдруг прорычал он, и его показное спокойствие вмиг исчезло, сменившись холодной, контролируемой яростью. Голос стал громче, жестче, наполняя комнату ледяной угрозой. – Ты и твоя никчемная семейка! Скоро всему придет конец, поняла? Всему! И если ты сейчас же не пойдешь завтракать и не начнешь вести себя прилично, я клянусь, ты познаешь, что такое настоящий ад!Эта последняя угроза, такая незначительная на фоне всего произошедшего – «не пойдешь завтракать» – прозвучала особенно издевательски, став последней каплей.– Да пошел ты! – выплюнула я, чувствуя, как внутри все кипит от бессильной злобы. Я больше не могла этого выносить. Не могла больше быть жертвой. Пусть это будет мой последний поступок, но я не сдамся без боя.Подгоняемая отчаянной решимостью, я бросилась на него. Я была меньше и слабее, но сейчас мной двигала такая ярость, что я сама себя не узнавала. Я схватила его за предплечье, пытаясь развернуть, и изо всех сил толкнула его к стене. Он, казалось, на мгновение растерялся от такой наглости, и этого хватило, чтобы он с силой ударился спиной о гладкую поверхность.Я вплотную приблизилась к нему, мой взгляд снизу вверх встретился с его, сперва изумлённым, затем наливающимся яростью. Наши лица разделяли считанные сантиметры. Дыхание сбилось, дрожь пронзила всё тело.– Отродье! – процедила я сквозь зубы, вкладывая в это слово всю клокочущую во мне ненависть. – Ты чёрствый, надменный кусок дерьма! Возомнил, что тебе дозволено крушить судьбы, оставаясь безнаказанным? Ты просто выродок! Подлец! Мерзавец! Ненавижу! – слова душили меня, поток грязных ругательств вырывался наружу, будто помимо моей воли, смешиваясь со слезами и слюной. Каждое слово – словно удар, попытка пробить его броню равнодушия, достучаться, причинить хоть каплю боли в отместку за ту, что он причинил мне. Я осознавала, что это безрассудно, нелепо, чревато последствиями, но не могла себя остановить. Пусть избивает, пусть лишает жизни, но я выскажу ему всё, что о нём думаю.Замер я не от силы толчка – физически она казалась мне не более чем взбешённым котёнком, а от той всепоглощающей, безумной злости, что пылала в её взоре и двигала ею. Она впечатала меня в стену. Она! Девчонка, которую я почти считал сломленной, которую только что шантажировал посредством её же семьи, с которой вчера… Вчера я предпринял действия, необходимые, как мне казалось, чтобы продемонстрировать своё превосходство и её место. И вот сейчас она, дрожащая от гнева, с искажённым от слёз и ненависти лицом, дышала мне в лицо, извергая проклятия.Такого я не ожидал. Я ждал слёз, мольбы, безмолвного принятия своей участи. Но не этого. Не этой первобытной, почти звериной ярости, от которой её небольшое, хрупкое тело стало неожиданно твёрдым и напряжённым. Её пальцы, впившиеся в мою рубашку, хоть и дрожали, держали на удивление крепко.«Мразь! Бессердечная, самодовольная мразь! Негодяй! Подонок!»Слова звучали как удары плетью. Не то чтобы я никогда не слышал оскорблений в свой адрес. В моём мире это обыденность. Но слышать это от неё, видеть, как она превозмогает свой страх, пережитый ужас, чтобы высказать это мне в лицо… Это было… неожиданно.Она крепка. Гораздо крепче, чем я думал. Не физически, разумеется. Но в ней горел некий внутренний огонь, который не удалось погасить ни вчерашним унижением, ни сегодняшним давлением через родителей. И сейчас этот огонь обжигал меня своей яростью, своей неукротимой ненавистью. И на миг, почти незаметный, я ощутил что-то близкое к… нет, не уважению. Скорее, изумление перед подобной стойкостью там, где я ожидал полного краха. Как наблюдать за загнанным в угол животным, которое вместо сдачи бросается на охотника, зная о своей обречённости.Вскипавшее было от её непокорности раздражение сменилось холодной, расчётливой злостью. Её храбрость – глупость. Опасная глупость, которая дорого ей обойдётся. И моим родителям, если на то пошло, о чём она в своём праведном гневе забыла.Я смотрел в её пылающие глаза, на мокрые от слёз щёки, на дрожащие губы, шепчущие проклятия. В ней не было и намёка на ту покорную марионетку, которую я намеревался создать. И это бесило. Рушило мои планы. Я привык, что люди ломаются. Рано или поздно. А она… сопротивлялась с яростью отчаявшегося человека.Хотя, если поразмыслить, ей и вправду нечего терять. Я сам довёл её до этого.Медленно подняв руки, я крепко, но без грубости, сжал её запястья. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но моя хватка была стальной. Легко отстранив её, я удерживал на расстоянии. Ярость всё ещё бурлила, но в глазах вновь промелькнул страх, смешанный с вызовом.– Довольно, – мой голос прозвучал тихо и ровно, но в нём не было и намёка на былое спокойствие. Это было спокойствие хищника перед прыжком. – Ты высказалась. Теперь слушай меня. Очень внимательно, Дженни. Ведь от этого зависит не только твоя никчёмная жизнь, но и благополучие тех, кто тебе, как ты утверждаешь, дорог.Я видел, как лицо её вновь исказилось от боли при упоминании родителей. Отлично. Рычаг всё ещё работает. Её сила – сила отчаяния, но и у отчаяния есть предел, когда на кону другие. И я намерен его нащупать. И перешагнуть, если потребуется.

Pov Дженни Его слова, ледяные осколки угрозы, застыли в воздухе. Я освободила руки от его тисков, ощущая жгучие отметины на коже. Ярость клокотала во мне, но к ней примешивалось острое осознание беспомощности. Я оказалась в его подчинении, и каждое мое движение, любая оплошность могла обернуться трагедией для моих близких.Отвернувшись, я стремительно покинула комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь. Эхо удара прокатилось по коридору, словно выражая мой бунт, мое непоколебимое "нет".Спустившись, я машинально направилась в столовую. Желудок сводило от голода, но даже мысль о еде вызывала отвращение. Однако его приказ – "завтракать" – не давал покоя. И я подчинилась. Не из страха, хотя он, словно тень, преследовал меня, а из упрямого желания избежать его гнева.Служанка молча поставила передо мной блюдо с аппетитным на вид завтраком. Я машинально перебирала еду вилкой, не ощущая вкуса. Все мысли были о другом. Родители… их испуганные голоса. Что он с ними сделал? Брат… Где он? Знает ли он, что происходит? И друзья… Их беззаботные лица казались чем-то из далекого, недостижимого мира.Шаги на лестнице заставили меня вздрогнуть. Техён. Он вошел, как всегда, безупречный и отстраненный. Сказал, что уезжает. Я не смотрела на него, продолжая бессмысленно перемещать еду по тарелке. Его присутствие душило. Я мечтала, чтобы он исчез.– У меня есть конюшня, – неожиданно произнес он, и в его голосе не было обычной властности.Я замерла. Конюшня? Лошади? Сердце екнуло, а потом забилось чаще. Воспоминания из детства, когда отец брал меня на ипподром, нахлынули внезапно. Это было единственное, что могло растопить лед апатии.Я резко повернулась к нему, забыв обо всем – о страхе, о ненависти, о своем положении. В глазах вспыхнул огонек.– Где? – выпалила я, не успев подумать.Он усмехнулся, но в этой усмешке не было издевки. Скорее, удивление.– Иди за мной.Я вскочила, опрокинув стул. Забыв о завтраке, о гневе, я пошла за ним. Мы прошли через сад, миновали постройки, и показалась конюшня.Я побежала, не обращая внимания на Техёна. Двери были приоткрыты, и доносилось фырканье. Я остановилась у денника, откуда на меня смотрела лошадь с белой звездочкой на лбу. Я протянула руку и коснулась её морды. Лошадь доверчиво ткнулась мне в ладонь.На мгновение я забыла обо всем. О клетке, о мучителе, о будущем. Была только я и эти животные. Я повернулась к Техёну:– Ты самый счастливый человек. У тебя есть конюшня.Он снова усмехнулся, но на этот раз в его глазах, как мне показалось, промелькнуло что-то теплое. Или мне просто очень хотелось это увидеть.– Можно? – спросила я, и в голосе прозвучала отчаянная мольба. – Можно мне… покататься? – Мне до безумия хотелось сесть на лошадь и ускакать. Далеко-далеко. От него, от этого дома, от всего этого кошмара. Убежать от всего мира, хотя бы на час, хотя бы на мгновение.Он посмотрел на меня внимательно, словно оценивая. Затем его губы тронула легкая, почти неуловимая улыбка.– Естественно, можно, – сказал он. – Я распоряжусь, чтобы тебе всё подготовили.И, не добавив больше ни слова, он развернулся и пошел обратно к дому, видимо, действительно собираясь на работу. А я осталась стоять у денника, чувствуя, как в груди робко просыпается что-то похожее на надежду. Или, по крайней мере, на её призрачную тень.Мягкое покачивание в седле, теплый бок лошади подо мной, свежий ветер, треплющий волосы – всё это было как бальзам на душу. С каждым шагом, с каждым рывком в легкий галоп, тяжесть, давившая на меня последние сутки, немного отступала. Я вдыхала полной грудью запах прелой листвы, влажной земли и этот особенный, пьянящий аромат лошадиного пота и свободы.Лошадь подо мной, послушная и сильная, несла меня по лесным тропинкам, мимо вековых деревьев, чьи кроны смыкались высоко над головой, создавая зеленый, чуть сумрачный туннель. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, играя на земле золотыми пятнами. Я позволила себе забыться, отдаться этому ритмичному движению, этому единению с природой и животным.Впервые за долгое время я не думала о Техёне, о родителях, о своем заточении. Была только я, лошадь и этот огромный, дышащий лес. Я вспомнила, как в детстве мечтала о своей лошади, как представляла себе такие вот прогулки, когда можно ускакать от всех проблем, почувствовать себя свободной, как птица. И вот, парадоксальным образом, эта мечта частично сбылась в самом сердце моего кошмара.Мысли текли плавно, уже не обжигая болью. Я думала о том, что даже в самой беспросветной тьме можно найти лучик света. Для меня этим лучиком стала конюшня, эти благородные животные. Они не знали о моей беде, не судили, не требовали. Они просто были, даря свое молчаливое тепло и грацию.Я ехала без определенной цели, просто наслаждаясь моментом. Лошадь, казалось, понимала мое настроение, шла спокойно, время от времени пофыркивая и прядая ушами. Я гладила её по шелковистой шее, шептала какие-то бессвязные, ласковые слова. И она отвечала мне тихим ржанием, доверчиво прижимаясь головой к моей руке, когда я останавливалась, чтобы дать ей пощипать сочную траву.Время летело незаметно. Я не следила за ним, полностью погруженная в свои ощущения, в это неожиданное умиротворение. Лес постепенно начал меняться: тени удлинились, краски стали более насыщенными, а воздух – прохладнее. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые, оранжевые и фиолетовые тона. Только когда сумерки начали сгущаться, а между деревьями стало темнее, я вдруг осознала, что заехала довольно далеко и провела на конной прогулке гораздо больше времени, чем планировала.Легкая тревога коснулась меня. Как отреагирует Техён на мое долгое отсутствие? Будет ли он снова зол? Но даже эта мысль не смогла полностью стереть то чувство внутреннего покоя, которое подарила мне эта прогулка. Я развернула лошадь и направила её обратно к поместью, стараясь запомнить дорогу. Чувствовала я себя намного лучше, чем утром. Уставшая физически, но отдохнувшая душой. Как будто несколько часов свободы, пусть и иллюзорной, смогли немного залечить мои раны.Возвращаясь, я уже не просто бежала от реальности. Я думала. О том, что даже здесь, в этой золотой клетке, есть моменты, за которые можно цепляться. О том, что нельзя сдаваться. Эта конюшня, эти лошади – это моя маленькая отдушина. И я буду держаться за нее изо всех сил.Последний раз проведя щеткой по гладкой шерсти коня, я с удовлетворением отступила назад. Запах конюшни, сена и животных всё ещё приятно щекотал ноздри. Я чувствовала приятную усталость во всем теле, а на душе было удивительно легко, почти спокойно. Это было самое лучшее время за последние, кажется, вечность.Я вышла из конюшни во двор, щурясь от уже садящегося солнца, как вдруг резкий звук тормозов заставил меня вздрогнуть. Черный, внушительного вида автомобиль резко остановился у самого крыльца дома. Из водительской двери выскочил помощник Техёна – тот самый, с холодными глазами. Он стремительно обогнул машину и распахнул заднюю дверь.И то, что я увидела, заставило мое сердце ухнуть куда-то вниз.Помощник, кряхтя, вытаскивал из машины… Техёна. Он был без сознания или очень слаб, его рука безвольно свисала, а на плече темнело большое, расплывающееся пятно крови. Помощник перекинул его руку себе через шею и, поддерживая под спину, практически понес его к дому.Что… что случилось?!Я как завороженная смотрела на эту сцену, не в силах сдвинуться с места. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Только что я была в мире спокойствия и лошадей, а теперь – кровь, ранение, паника.Помощник скрылся с Техёном в доме. Я, словно очнувшись, бросилась следом. Когда я вошла в гостиную, он уже укладывал Техёна на большой диван. Лицо Техёна было бледным, с капельками пота на лбу, глаза закрыты.– Госпожа Пак! Быстро сюда! – крикнул помощник, и его голос был напряженным.Я стояла столбом посреди комнаты, совершенно ничего не понимая. Мир снова перевернулся.Помощник, я заметила это только сейчас, тоже был не в лучшем виде – его рукав на предплечье был порван и тоже пропитался кровью, хоть и не так сильно, как у Техёна. Он бросил на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд и, не сказав ни слова, выскочил из гостиной, а затем и из дома, куда-то торопливо убегая.В гостиную вбежала встревоженная домработница. Увидев Техёна, она ахнула и, не теряя времени, бросилась, вероятно, за аптечкой или вызывать врача.А я осталась одна с ним. С раненым Техёном.Медленно, словно боясь спугнуть что-то, я подошла к дивану. Он лежал неподвижно, и только прерывистое, тяжелое дыхание говорило о том, что он жив. Я смотрела на его лицо, на котором сейчас не было ни привычной властности, ни холодной усмешки. Была только боль и уязвимость. Странное, противоречивое чувство шевельнулось во мне. Я ненавидела его, боялась, но вид раненого человека… он всегда вызывал что-то другое.Неосознанно я опустилась на край дивана рядом с ним.– Что… что случилось? – мой голос прозвучал тихо, почти шепотом.Он медленно открыл глаза. Мутный, страдальческий взгляд сфокусировался на мне. И тут уголки его губ дрогнули в слабой, кривой усмешке.– Небольшая… перестрелка, – выдохнул он, и в голосе слышалась плохо скрываемая боль.– Перестрелка? – я неверяще уставилась на него. – В этом нет ничего смешного! – вырвалось у меня. Хотя, чему я удивляюсь? Его жизнь, очевидно, полна таких «небольших перестрелок». – Впрочем, от тебя другого и не ожидала– добавила я уже тише, больше для себя.Я почувствовала, как возвращается привычное раздражение и желание отстраниться. Я хотела встать, уйти, оставить его с его проблемами, с его кровавым миром. Но когда я чуть приподнялась, его рука – здоровая – внезапно легла на мою, удерживая. Хватка была слабой, но настойчивой.– Подожди, – прошептал он, морщась от боли. – Посиди… пока госпожа Пак не придет.Я хотела возразить, выдернуть руку, сказать, что не обязана, что мне все равно. Но почему-то не стала. Что-то в его голосе, в его внезапной слабости остановило меня. Я снова опустилась на диван, чувствуя себя донельзя странно. Сидеть рядом с человеком, который разрушил мою жизнь, который держал меня в плену, и который сейчас был ранен и почти беспомощен…Наступила тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием.– Как… лошади? – вдруг спросил он, и вопрос прозвучал так неожиданно, так не к месту в этой ситуации, что я на мгновение растерялась.Он смотрел на меня, и в его глазах, несмотря на боль, мелькнул какой-то интерес.И я, сама не понимая почему, начала рассказывать. Сначала немного сбивчиво, потом все увереннее. О том, как прекрасна была гнедая кобыла, о её мягкой шерсти, о том, как она доверчиво тыкалась мне в ладонь. О лесе, залитом закатным солнцем. О чувстве полета, когда мы неслись галопом по пустынной тропинке. Слова лились сами собой, и я описывала ему эту прогулку, как будто рассказывала о самом красивом сне, который когда-либо видела. Сне, который на несколько часов вырвал меня из кошмара реальности.

Pov Техён Я лежал на диване, слыша, как моё тяжелое дыхание наполняет комнату. Боль в плече была невыносимой, но это было не самое худшее на данный момент. Я смотрел на Дженни, сидящую рядом, и меня накрывала волна противоречивых чувств. Её взгляд был полон того, что я не видел в ней раньше – искреннего счастья, когда она рассказывала о лошадях и своей прогулке. Улыбка, играющая на её губах, казалась такой чистой, такой настоящей.Но я знал, что я не её счастье. Я был тем, кто разрушал её жизнь, лишал её надежд и мечтаний, загонял в клетку, о которой она даже не мечтала. И сейчас мне особенно болезненно осознавать, что именно сейчас, когда я был ранен, её радость была приправлена моим же страданием. Она, сама того не подозревая, чувствовала себя свободной, и это подчеркивало всю мою истинную природу.Как мне вообще удавалось обманывать себя? Я думал, что не уязвим. Я всегда был охотником. Но теперь, когда она сидела рядом, стряхивая со своих плеч тяжесть, которую я сам же на них и положил, мне стало ясно – я не просто потерял контроль, я стал играть в игру, которая мне не под силу. Я знал, что рано или поздно должен буду вернуть свою власть, и буду делать это с той же жестокостью, с какой всегда поступал. Но сейчас, когда я смотрел на неё, было больно не от пули, а от мысли о том, что придётся снова её унижать, подрывать её уверенность.Во время её рассказа о лесной прогулке я ощутил нарастающую угрызение совести. Как я мог издеваться над ней? Она была жива, она светилась – но это «светилось» тоже было моим обвинением. Я знал, что сам стал темным пятном на этом идеальном фоне.Собравшись с мыслями, я нарушил молчание.– Дженни… – произнес я, стараясь сделать голос ровным. Она взглянула на меня, и в её глазах было искреннее волнение. Я не знал, как сказать то, что крутилось у меня в голове. Даже когда я лежал с пулей в плече — я все равно стал бы новыми ранами в её жизни.– Почему ты так радуешься? – спросил я, но в его голосе не было осуждения, лишь странная меланхолия.Она подняла брови, явно не понимая.– Потому что это прекрасно! Лошади, походы… Это свобода, Техён. Я не чувствую себя заключенной, когда сижу на коне.Мой внутренний голос шептал, что мне следовало бы подколоть её, высмеять её наивность. Но вместо этого, в эту минуту, я почувствовал, как меня заполняет невыносимая печаль. Я был тем, кто заставлял её терять эту свободу. Я прекрасный источник её страха, и мои действия были антиподом всем тем движущим силам, которые она искала в следующих часах, чтобы вырваться из своей клетки.

Pov Дженни Миссис Пак вошла в комнату, её лицо выглядело взволнованным, но сосредоточенным. Она сообщила, что вызвала врача, и в голосе звучала тревога. Я кивнула в ответ, но всё ещё была погружена в свои беспокойные мысли. Я не хотела говорить с врачом, не желала чувствовать себя ещё более уязвимой, чем уже была. Хотя всё в этой ситуации казалось чрезмерно громким, даже тишина в комнате становилась невыносимой, как будто каждый звук подчеркивал моё внутреннее смятение.Я взглянула на Техёна, мысленно собирая слова, чтобы сказать что-то, что могло бы хоть немного смягчить атмосферу. Но неожиданно выпали из горла только две невольные слова:– Будь аккуратнее.Я не знала, почему это вырвалось именно сейчас. Может быть, где-то глубоко внутри меня ещё оставалась капля сострадания, то, что я не могла полностью подавить, даже несмотря на всю боль, которую он мне причинял. Я вдруг осознала, что, что бы он ни делал, всё равно не смогу отделить его от собственного страха – страха за себя, за своих родителей, за всё, что он может причинить.Не дав ему шанса ответить, я поднялась с дивана и, как во сне, пошла к своей комнате. Я не могла оставаться здесь, не могла смотреть, как он страдает, и при этом думать о том, что его страдание – это лишь отражение наших отношений. Я отвергла свои чувства, но не притягивала их обратно. Я поднялась по лестнице, не замечая, как шаги становятся всё тяжелее, и вскоре оказалась в своей комнате.Когда я легла на кровать, мягкие подушки казались таким приятным укрытием, как будто они могли забрать меня под тепло и защиту. Я просто хотела избавиться от всего этого – от беспокойства, от страха, от незаслуженной боли. Я повернулась на бок, глубоко вздохнула и закрыла глаза. Степленный ритм моего дыхания, словно крылья, накрывали меня нежной волной.Скоро мои мысли стали путаться, образуя один сплошной поток безумия. Я не знала, сколько времени прошло, когда, наконец, провалилась в объятия сна. Хотела, чтобы этот сон был длинным, чтобы провести в нём все эти моменты неуверенности и тревоги, пока мир за окном продолжал бы двигаться без меня. Пусть его зовут на помощь, пусть всё крутится – но я не хотела быть частью этого ни сейчас, ни хоть когда-то ещё.