IV

Хан долго убеждал себя, что хуже уже не будет.

Что он достиг какого-то предела. Что боль стабилизировалась. Что к ней можно привыкнуть.

Это оказалось ложью.

Боль не стояла на месте.

Она росла.

Тихо, почти незаметно, как опухоль, которую невозможно разглядеть без рентгена, но которая медленно съедает всё изнутри.

Сначала Хан просто чувствовал себя лишним.

Потом — ненужным.

Потом — вредным.

Как будто его присутствие рядом с Минхо было ошибкой, которая затянулась слишком надолго.

Он всё чаще ловил себя на мысли, что Минхо рядом с другими выглядит легче.

Свободнее.

Будто рядом с Ханом на плечи ложился невидимый груз.

Хан пытался быть тише. Пытался меньше лезть. Пытался меньше смотреть.

Но чем сильнее он старался отдалиться, тем болезненнее становилось внутри.

Это был замкнутый круг.

Он не мог ни подойти, ни уйти.

В один из вечеров группа осталась в студии дольше обычного.

Готовились к очередному выступлению. Повторяли сложные связки. Все были уставшими, раздражёнными, но продолжали.

Хан чувствовал себя особенно пустым.

Как будто его внутренний аккумулятор давно сел, но он всё ещё пытался работать.

Он почти не говорил.

Не шутил.

Не вмешивался.

Просто выполнял движения на автомате.

Минхо заметил это.

Хан видел.

Но сделал вид, что не замечает.

Во время перерыва Хан пошёл в коридор, чтобы набрать воды.

Именно там всё и произошло.

Он услышал смех.

Знакомый.

Слишком знакомый.

Хан замер.

Смех принадлежал Минхо.

Тёплый. Настоящий. Не тот вежливый, которым он иногда отвечал Хану, а живой, открытый, почти детский.

Хан медленно повернул голову.

Минхо стоял у окна.

Рядом с ним был один из стаффа, молодой хореограф, который часто помогал им с постановками.

Они стояли близко.

Не неприлично. Не откровенно.

Просто достаточно близко, чтобы Хан почувствовал, как внутри что-то ломается.

Хореограф что-то говорил.

Минхо слушал, слегка наклонив голову.

Потом улыбнулся.

Потом рассмеялся.

Потом легко коснулся чужой руки.

Совсем невзначай.

Но Хану показалось, что его ударили.

Воздух застрял в лёгких.

Зрение на секунду поплыло.

Вот так он смотрит, когда ему хорошо.

Мысль пришла внезапно.

И осталась.

Хан не знал, сколько времени простоял, наблюдая.

Может, пару секунд.

Может, целую вечность.

Ему казалось, что если он ещё хоть мгновение посмотрит, то развалится прямо там, посреди коридора.

Он развернулся и ушёл.

Вода так и осталась ненабранной.

В студию он вернулся позже.

Сел в дальний угол.

Никто особо не обратил внимания.

Кроме Минхо.

Хан чувствовал его взгляд на себе.

Но не поднимал глаз.

Ему было страшно.

Страшно увидеть в этих глазах всё то, что он уже себе придумал.

Репетиция продолжилась.

Хан путался в движениях.

Сбивался.

Один раз даже остановился посреди связки.

— Хан, ты окей? — спросил Чан.

— Да.

Ложь.

Хан уже давно не был окей.

После репетиции все начали расходиться.

Кто-то пошёл в душ.

Кто-то — за едой.

Хан собирался просто исчезнуть.

Но Минхо подошёл к нему.

— Ты сегодня совсем не в себе.

Хан сжал ремень сумки.

— Устал.

— Ты всегда устал, — тихо сказал Минхо.

В этом не было упрёка.

Скорее беспокойство.

И именно это делало больнее.

— Может, оставишь меня в покое? — вырвалось у Хана.

Минхо моргнул.

— Что?

Хан сразу пожалел о сказанном.

Но слова уже нельзя было вернуть.

— Прости, — быстро добавил он. — Я не это имел в виду.

Минхо молчал.

— Ты злишься на меня? — спросил он.

Хан не знал, что ответить.

Правда была слишком сложной.

Он злился.

На Минхо. На себя. На свои чувства. На эту ситуацию.

— Я злюсь, потому что я никто, — наконец сказал Хан. — И мне надоело притворяться, что мне нормально.

Минхо нахмурился.

— Ты не никто.

— Ты говоришь это, потому что должен.

Это было несправедливо.

Хан это знал.

Но внутри всё кипело.

Минхо сделал шаг ближе.

— Что с тобой происходит?

Хан почувствовал, как к горлу подступают слёзы.

Он отвернулся.

— Ничего.

— Это ложь.

— Тогда оставь меня в этой лжи.

Между ними повисла тяжёлая тишина.

Минхо выглядел растерянным.

— Я не понимаю, чем я тебя так ранил.

Хан закрыл глаза.

Ты существуешь.

Вот чем.

Но сказать это он не мог.

— Забей, — прошептал Хан. — Это моя проблема.

Он ушёл.

На этот раз Минхо его не остановил.

И это было хуже всего.

Хан вернулся в общежитие позже всех.

Тихо прошёл в комнату.

Сел на кровать.

Рюкзак так и остался висеть на плече.

Он смотрел в одну точку.

В голове было пусто.

Пустота была громкой.

Он снял рюкзак.

Лёг.

Закрыл глаза.

Мысли всё равно лезли.

Картинка с коридора прокручивалась снова и снова.

Смех Минхо. Улыбка. Чужая рука.

Хан сжал простыню.

— Хватит, — прошептал он.

Но память не слушалась.

Он чувствовал себя ненужным пазлом в чужой картине.

Как будто мир Минхо прекрасно существовал без него.

И, возможно, становился лучше.

Эта мысль была особенно ядовитой.

Если я исчезну, станет ли ему легче?

Вопрос всплыл сам.

Хан вздрогнул.

— Нет, — сказал он вслух. — Нет.

Но слово прозвучало неуверенно.

Он сел на кровати.

Открыл заметки.

Написал:

Я устал существовать.

Посмотрел.

Стер.

Написал:

Я устал быть собой.

Посмотрел.

Не стёр.

Хан начал замечать, что всё чаще думает о том, как было бы, если бы его не было.

Не в смысле смерти.

Скорее в смысле исчезновения.

Как будто он мог бы раствориться.

Стать прозрачным.

Перестать занимать место.

Ему казалось, что он слишком тяжёлый для этого мира.

Слишком шумный. Слишком чувствительный. Слишком сломанный.

Хан перестал чувствовать голод.

Еда стала безвкусной.

Он ел только потому, что понимал: если совсем перестанет, кто-нибудь заметит.

А он не хотел, чтобы замечали.

Он не хотел разговоров.

Не хотел вопросов.

Не хотел жалости.

Жалость пугала сильнее всего.

Потому что жалость означала: с ним действительно что-то не так.

Несколько дней они с Минхо почти не разговаривали.

Не ссорились.

Не мирились.

Просто существовали в одном пространстве, будто чужие.

Хан чувствовал эту дистанцию физически.

Как стену.

Каждый раз, когда Минхо был рядом, Хану хотелось либо подойти ближе, либо сбежать.

Третьего варианта не существовало.

Однажды Хан услышал, как Минхо разговаривает по телефону.

Он не собирался подслушивать.

Просто проходил мимо.

— Да, со мной всё нормально, — говорил Минхо. — Просто немного запутался.

Пауза.

— Есть человек, который мне дорог... но я не понимаю, как с этим быть.

Хан остановился.

Сердце забилось так сильно, что стало больно.

— Я не хочу делать ему больно, — продолжил Минхо.

Хан почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Он не стал слушать дальше.

Он убежал в свою комнату и закрыл дверь.

Он сел на пол.

Прислонился спиной к кровати.

— Это не я, — шептал он. — Это не может быть про меня.

Но часть его всё равно надеялась.

А другая часть уже готовилась к худшему.

Эта двойственность разрывала.

Хан начал всё чаще думать, что он — ошибка.

Не в группе.

Не как артист.

А как человек.

Как будто он был сломанным механизмом, который продолжает работать, но делает это неправильно.

Он начал вспоминать все моменты в жизни, когда его не выбирали.

Когда уходили.

Когда забывали.

Когда он оставался вторым вариантом.

Эти воспоминания складывались в одну цепочку.

И Хан делал вывод:

Проблема во мне.

Однажды ночью он вышел на улицу.

Просто чтобы подышать.

Город был тихим.

Фонари светили тускло.

Хан шёл без цели.

Он чувствовал себя маленьким.

Очень маленьким.

И очень одиноким.

Он сел на скамейку.

Смотрел на асфальт.

— Я не хочу умирать, — прошептал он. — Я просто не хочу так чувствовать.

Слёзы текли тихо.

Без истерики.

Без звуков.

Он вытирал их рукавом и продолжал сидеть.

В тот момент Хан понял страшную вещь.

Он больше не мечтал о том, чтобы Минхо его полюбил.

Он мечтал о том, чтобы перестать чувствовать боль.

И это было куда опаснее.

Потому что любовь всё ещё давала надежду.

А отсутствие боли казалось чем-то недостижимым.

Когда Хан вернулся в общежитие, было почти утро.

Он лёг в кровать.

Закрыл глаза.

И впервые за долгое время подумал:

Если однажды я не проснусь, это, возможно, будет не так уж плохо.

Эта мысль не вызвала паники.

Не вызвала ужаса.

Она была спокойной.

И именно это напугало больше всего.