II

Хан решил, что если он не может перестать любить Минхо, то хотя бы может сделать так, чтобы быть рядом.

Это казалось логичным.

Если чувство уже поселилось внутри, значит, с ним нужно как-то уживаться. Хан выбрал самый привычный для себя способ — стать полезным.

Он всегда умел это делать.

Быть удобным. Быть смешным. Быть тем, к кому идут, когда плохо, но о ком редко думают, когда хорошо.

Раньше Хан не считал это проблемой.

Теперь — начал.

Он начал запоминать мелочи.

Какой кофе Минхо берёт чаще всего. В какие дни он выглядит более уставшим. Какие движения даются ему сложнее.

Это происходило автоматически, будто мозг сам сортировал информацию, откладывая всё, что касалось Минхо, в отдельную, особо важную папку.

Однажды утром Хан вышел раньше всех.

Он зашёл в ближайшее кафе и долго стоял у стойки, разглядывая меню, хотя знал его почти наизусть.

— Вам что-нибудь? — спросил бариста.

— Американо... — Хан запнулся. — И... латте с карамелью.

Он знал, что Минхо любит сладкое, но не слишком.

Когда Хан вернулся в общежитие, большинство ещё спали.

Он тихо прошёл на кухню и поставил стаканчик с латте рядом с рюкзаком Минхо.

Рядом положил маленькую записку:

Чтобы утро было легче.

Без подписи.

Он не хотел, чтобы это выглядело как что-то значимое.

Но сердце всё равно билось быстрее.

Позже, на репетиции, Хан заметил, как Минхо берёт стаканчик, читает записку и слегка улыбается.

Хан отвернулся.

В груди разлилось тепло, от которого стало почти больно.

— Кто оставил? — спросил кто-то.

Минхо пожал плечами.

— Не знаю. Но спасибо тому, кто это сделал.

Хан молчал.

Ему хотелось сказать: это я.

И одновременно — исчезнуть.

После этого Хан стал делать такие вещи чаще.

Иногда приносил еду. Иногда оставлял бутылку воды. Иногда просто убирал за Минхо, если видел, что тот слишком устал.

Минхо замечал.

— Ты не обязан так заботиться, — сказал он однажды.

— Мне не сложно, — ответил Хан.

И это снова была правда.

Потому что сложнее было ничего не делать.

Хан начал чаще предлагать помочь с хореографией.

— Давай ещё раз прогоним вместе.

Минхо соглашался.

Они оставались в зале вдвоём.

Музыка играла негромко. Зеркала отражали их движения. Иногда их руки случайно сталкивались.

Каждый такой контакт бил током.

Хан делал вид, что ему всё равно.

Но потом, возвращаясь в комнату, он долго смотрел на свою ладонь, будто там осталось что-то от Минхо.

Однажды после тренировки Минхо сел на пол и устало прислонился к зеркалу.

— Я вымотался.

Хан сел рядом.

— Хочешь воды?

— Хочу.

Хан протянул бутылку.

Минхо сделал несколько глотков и закрыл глаза.

— Спасибо, Хан.

Это было сказано тихо.

Без лишних эмоций.

Но для Хана это звучало почти как признание.

Он ненавидел себя за это.

Ненавидел за то, что из обычных слов строил целые замки.

По вечерам Хан всё чаще сидел с телефоном в руках.

Он открывал чат с Минхо.

Писал.

Как ты? Стирал.

Ты поел? Стирал.

Хочешь завтра вместе позавтракать? Стирал.

Иногда он всё-таки отправлял что-то нейтральное.

Минхо отвечал.

Коротко. Спокойно. Без намёков.

И Хан был благодарен даже за это.

Он начал писать больше песен.

Тихих. Медленных. О людях, которые любят молча.

Он никому их не показывал.

Эти песни были слишком честными.

Иногда Хан ловил себя на мысли, что пытается заслужить любовь.

Как будто любовь — это награда.

Как будто если он будет достаточно старательным, достаточно хорошим, достаточно удобным, то однажды Минхо посмотрит на него и подумает:

Он мне нужен.

Эта мысль была изматывающей.

Потому что Хан никогда не чувствовал, что он «достаточно».

Однажды вечером они сидели в гостиной.

Минхо листал телефон.

Хан делал вид, что смотрит шоу, но на самом деле смотрел на Минхо.

— Ты опять смотришь на меня, — сказал Минхо, не поднимая глаз.

Хан вздрогнул.

— Нет.

Минхо посмотрел на него.

Уголки губ слегка приподнялись.

— Ты странный.

Не зло.

Скорее... мягко.

Хан попытался пошутить.

— Ты только сейчас это заметил?

Минхо усмехнулся.

Но потом добавил:

— Ты хороший.

Сердце Хана болезненно сжалось.

Хороший.

Это слово стало его личным проклятием.

Потому что «хороший» никогда не означало «любимый».

Хан улыбнулся.

Как всегда.

— Спасибо.

Позже, лёжа в кровати, он смотрел в потолок и думал:

Если я исчезну, останусь ли я для кого-то больше, чем просто хорошим?

Эта мысль пугала.

Он попытался отогнать её.

Сказал себе, что всё это глупости.

Что он сам выбрал молчать.Что никто не обязан догадываться.Что это его ответственность.

Но ответственность тоже может быть тяжёлой.

Хан начал уставать.

Не физически.

Эмоционально.

Каждый день был как маленькая битва.

Битва между желанием быть рядом и желанием убежать. Между надеждой и пониманием, что эта надежда, скорее всего, ложная.

Иногда ему казалось, что он тонет.

Медленно.

Без всплесков.

Просто опускается всё глубже.

Но внешне он оставался прежним.

Смеялся. Шутил. Подбадривал других.

Никто не замечал, что внутри становится всё тише.

В один из вечеров Минхо сказал:

— Ты всегда рядом. Ты когда-нибудь устаёшь?

Хан пожал плечами.

— Наверное.

— Тогда почему не отдыхаешь?

Хан посмотрел на него.

И почти сказал:

Потому что если я остановлюсь, я начну чувствовать.

Но вместо этого улыбнулся.

— Мне нормально.

Минхо кивнул.

И Хан понял, что сам загнал себя в ловушку.

Он строил мир вокруг Минхо.

А в этом мире у него самого почти не оставалось места.

И всё же, несмотря на боль, Хан продолжал.

Потому что любить Минхо было единственным, что казалось по-настоящему живым.