I

Хан понял, что любит Минхо слишком поздно.

Не было никакого чёткого момента, никакого громкого щелчка в голове или внезапного озарения. Никто не включал драматичную музыку, не останавливал время. Всё происходило медленно, почти незаметно, как если бы кто-то капал водой на камень — капля за каплей, день за днём, пока внутри не появилась трещина.

Сначала Хан просто думал, что Минхо ему нравится.

Нравится, как человек. Нравится, как участник группы. Нравится, как тот двигается, как говорит, как иногда молчит.

Это казалось безопасным.

В конце концов, Минхо нравился многим. В нём было что-то спокойное, устойчивое, словно он всегда знал, кто он такой и куда идёт. Хан восхищался этим. Хан завидовал этому.

Иногда он ловил себя на том, что смотрит на Минхо дольше, чем нужно. На репетициях, в гримёрке, в машине, в общежитии. Он говорил себе, что просто наблюдает. Что это нормально. Что все так делают.

Но почему тогда сердце каждый раз слегка ускорялось?

Почему, когда Минхо улыбался, внутри становилось теплее, а когда отворачивался — пусто?

Хан старательно не думал об этом.

Он вообще был мастером не думать о том, что может причинить боль.

Хан умел смеяться.

Громко. Заразительно. До слёз.

Люди вокруг часто говорили, что он — солнечный, что рядом с ним легче дышать, что он умеет разряжать любую обстановку. Хан принимал эти слова, как роль, которую ему выдали однажды и которую он больше не мог снять.

Если он весёлый — значит, с ним всё в порядке. Если он шутит — значит, ему не больно. Если он смеётся — значит, внутри у него тоже светло.

Так думали другие.

Так он заставлял думать и себя.

Первые сомнения появились однажды ночью.

Хан лежал на кровати, уставившись в потолок. В наушниках играла демка, которую он сам же и набросал пару часов назад, но мысли были не о музыке.

Он снова и снова прокручивал в голове сцену с репетиции.

Минхо, сидящий на полу. Минхо, вытирающий пот полотенцем. Минхо, который поднял взгляд и случайно поймал взгляд Хана.

Всего секунда.

Но у Хана в груди что-то дрогнуло.

Тогда он впервые подумал:

Это не похоже на обычное «нравится».

Эта мысль напугала его.

Хан сел на кровати, резко снял наушники и прошептал в пустоту:

— Нет.

Он не мог позволить себе любить Минхо.

Не потому что Минхо был недосягаемым айдолом. Не потому что это было запрещено. А потому что Хан слишком хорошо знал себя.

Он любил слишком сильно. Слишком глубоко. До потери себя.

А ещё он слишком часто чувствовал себя ненужным.

Любовь в таком состоянии казалась не подарком, а проклятием.

С того вечера Хан начал обращать внимание на всё, что раньше будто бы проходило мимо.

Он заметил, что Минхо всегда сначала слушает, а потом говорит. Что он редко перебивает. Что, если смеётся, то искренне, без фальши.

Хан заметил, что Минхо иногда остаётся в зале дольше всех, отрабатывая движения снова и снова, даже когда остальные уже устали.

Хан заметил, что Минхо приносит Чану чай, когда тот кашляет. Что поправляет Феликсу капюшон. Что может молча сесть рядом, если видит, что кому-то плохо.

И каждый раз Хан думал:

Он такой хороший.

А потом ловил себя на другой мысли:

Я хочу быть тем, кому он приносит чай.

Эти мысли вызывали стыд.

Хан ругал себя.

— Ты просто цепляешься, — шептал он. — Перестань.

Но чем больше он пытался перестать, тем сильнее всё становилось.

Иногда Хан записывал короткие фразы в заметки на телефоне.

Не как песни. Не как стихи. Просто как крик, который нельзя было сказать вслух.

Почему мне больно, когда ты улыбаешься не мне? Почему мне хочется быть рядом с тобой всегда? Если я исчезну, ты заметишь?

Последнюю фразу он стирал чаще всего.

Она пугала его самого.

Хан начал искать Минхо взглядом автоматически.

Заходя в комнату — сначала Минхо. Садясь за стол — где Минхо? Выходя из студии — пошёл ли уже Минхо?

Если он видел Минхо, внутри становилось спокойнее. Если не видел — появлялось странное беспокойство, словно он что-то забыл.

Иногда Минхо ловил его взгляд.

— Что? — спрашивал он.

— Ничего, — быстро отвечал Хан и отворачивался.

Каждый такой момент был маленьким поражением.

Хан боялся, что Минхо всё поймёт.

Хотя, если быть честным, больше всего он боялся, что Минхо никогда ничего не поймёт.

Однажды вечером они сидели в гостиной.

Кто-то играл в игру, кто-то листал телефон, кто-то спал прямо на полу.

Хан сидел рядом с Минхо.

Их колени почти касались.

Почти.

Этого «почти» было достаточно, чтобы Хан чувствовал, как напряжение растекается по всему телу.

Минхо что-то смотрел в телефоне и вдруг тихо рассмеялся.

Хан не выдержал.

— Что там?

Минхо повернул экран.

— Мем.

Хан даже не понял шутку.

Он смотрел не на экран.

Он смотрел на лицо Минхо.

На то, как слегка приподнялись уголки губ. На маленькую родинку. На глаза.

В груди сжалось.

Я пропал, — подумал Хан.

Он резко отвёл взгляд.

— Смешно, — соврал он.

Той ночью Хан долго сидел в ванной, включив воду, чтобы никто не слышал.

Он смотрел на своё отражение в зеркале и пытался понять, что с ним не так.

— Ты же знаешь, чем это закончится, — тихо сказал он себе.

Он знал.

Он видел это уже сотни раз — в своей жизни, в чужих историях, в песнях.

Неравная любовь. Тихая. Односторонняя.

Та, в которой один человек постепенно растворяется в другом.

Хан поклялся себе:

Я никому об этом не скажу.

Это решение казалось правильным.

Если никто не знает — значит, никому не больно. Если никто не знает — значит, это можно пережить.

Хан всегда переживал всё сам.

Но чем дальше, тем сложнее становилось делать вид, что ничего не происходит.

Он начал чаще находиться рядом с Минхо.

Садился рядом на диван. Шёл с ним в магазин. Предлагал помочь с чем угодно.

— Ты не обязан, — говорил Минхо.

— Я хочу, — отвечал Хан.

И это была правда.

Он хотел быть полезным. Хотел быть рядом. Хотел быть нужным.

Каждый раз, когда Минхо принимал помощь, внутри вспыхивала маленькая надежда.

Глупая. Тонкая. Опасная.

Иногда Минхо улыбался ему особенно тепло.

Иногда клал руку на плечо.

Иногда говорил:

— Спасибо, Хан.

И Хану казалось, что он ради этих двух слов готов выдержать всё.

Но вместе с теплом приходила и боль.

Потому что Хан видел, как Минхо точно так же улыбается другим.

Точно так же заботится.

Точно так же говорит «спасибо».

Хан не был особенным.

И это понимание медленно убивало.

Однажды Чан спросил:

— Ты в порядке?

Хан автоматически улыбнулся.

— Конечно.

Чан посмотрел внимательно, будто хотел что-то сказать, но промолчал.

Хан был благодарен за это.

Если бы Чан начал расспрашивать, Хан бы не выдержал.

Он боялся, что если произнесёт вслух имя Минхо рядом со словом «люблю», то всё станет реальным.

А пока это было внутри — это будто бы не существовало.

Хан часто думал:

Если я буду достаточно хорошим...

Достаточно талантливым. Достаточно весёлым. Достаточно удобным.

Может быть, тогда Минхо однажды посмотрит на него по-другому.

Эта мысль становилась его тайной мотивацией.

И его тайной пыткой.

Каждый вечер, засыпая, Хан представлял невозможное.

Как Минхо сам подходит. Как говорит: «Хан, ты мне нравишься». Как берёт за руку.

Хан позволял себе эти фантазии ровно до тех пор, пока они не начинали причинять боль.

Тогда он резко останавливался и шептал:

— Не мечтай.

Но сердце не слушало.

Любовь росла.

Тихо. Медленно. Без спроса.

И Хан ещё не знал, что это только начало.