ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. НЕСУЩЕЕ БРЕМЯ

Хёнджин вышел из кабинета Чана, держась за стену, как пьяный. Дрожь в руках не прекращалась, но теперь она исходила не от ярости, а от отлива адреналина и нахлынувшей, почти невыносимой слабости. Минхо молча подхватил его под локоть, поддерживая.

— Воды, — хрипло попросил Хёнджин.

Минхо принес из походной фляги. Хёнджин сделал глоток, прополоскал рот, будто пытаясь смыть привкус собственной беспомощности и угроз, которые он только что изрыгал. Потом он достал из кармана маленькое зеркальце и трясущимися руками начал восстанавливать маскировку. Тоник, пудра, темные очки. Каждое движение было механическим, но необходимым ритуалом. Он снова прятал монстра. Ради брата.

Лазарет представлял собой длинный барак, переоборудованный под стационар. Воняло антисептиком, йодом, кровью и страхом. Дежурная медсестра, увидев их, хотела было остановить, но заметив решимость в глазах Минхо и холодную, отстраненную маску Хёнджина, лишь молча указала на занавешенную кабинку в конце зала.

За ситцевой занавеской, на узкой железной койке, лежал Феликс. Он был бледен как полотно, под глазами — глубокие синие тени. К его руке была приклеена трубка капельницы, на животе — объемная, тугая повязка. Но глаза его были открыты, и в них теплилось слабое, но узнаваемое тепло. Рядом на табуретке, сгорбившись, сидел Чонин. Увидев их, он встал, глаза его были красными от бессонницы и переживаний.

— Он… он только что заснул, но ненадолго, — прошептал Чонин.—Мы подождем, — так же тихо ответил Минхо.

Но Феликс уже повернул голову. Его взгляд нашел Хёнджина, и уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться.—Пришел… — прошептал он, голос был слабым, сиплым от наркоза и боли.

Чонин, кивнув, вышел, оставив их троих наедине. Минхо остался у входа, прислонившись к стойке с медикаментами, создавая хоть какую-то иллюзию приватности.

Хёнджин подошел к койке. Он снял очки, и его незащищенные, черные глаза встретились с взглядом брата. Он долго молчал, просто смотря на него, на эту бледную, хрупкую оболочку, которая едва не перестала дышать из-за него.—Идиот, — наконец выдавил Хёнджин. Голос его был сдавленным, словно его душили. — Полный, безнадежный идиот. Зачем?

Феликс слабо моргнул.—Потому что… ты мой брат. И потому что… он был неправ. Нужно было… показать.—Показать что? Что ты готов лечь костьми из-за монстра? — в голосе Хёнджина прорвалась горечь.—Что ты… не монстр, — настойчиво прошептал Феликс. — Что ты… стоишь того, чтобы за тебя… заступались. Чтобы… тебя защищали.

Хёнджин закрыл глаза. Его скулы резко выступили, челюсти сжались.—Я не стою этого, Феликс. Я ходячая смерть. Я ем мозги, чтобы не сожрать живых. Я… я только приношу боль. Всюду, где появляюсь.—Ты спас Минхо, — напомнил Феликс. — Спас ту девочку. И сейчас… ты здесь. Ты плачешь.

Хёнджин провел тыльной стороной ладони по щеке. Кожа была сухой. Слез не было. Он не мог плакать. Но Феликс видел это иначе. Видел сухие спазмы, сотрясавшие его плечи, видел боль в этих черных, мертвых глазах, которая была живее любой слезы.—Я не могу плакать, — с надрывом признался Хёнджин. — Тело… не может. Но внутри… там все кричит. И болит. И когда я подумал, что ты… что из-за меня ты…

Он не смог договорить. Он снова сгорбился, обхватив голову руками, и издал тот же беззвучный, душераздирающий стон, что и в кабинете у Чана. На этот раз он не пытался его сдержать. Здесь, рядом с братом, который видел в нем человека, он позволил этой боли вырваться наружу. Это были не слезы, а нечто более древнее и страшное — вопль души, запертой в неподходящей, неживой оболочке.

Минхо, стоя у входа, отвернулся, чувствуя ком в горле. Он видел, как по лицу Феликса катятся настоящие, соленые слезы.—Не… не вини себя, — прошептал Феликс, протягивая к нему слабую, не затронутую капельницей руку. — Это был мой выбор. Я не мог… позволить ему. Это был бы не только твой конец. Это был бы конец… для всего хорошего, что еще может быть. Для надежды.

Хёнджин медленно опустил руки. Он взял протянутую руку брата в свои. Его пальцы были холодными, но осторожными.—Я боюсь, — признался он так тихо, что это было почти не слышно. — Боюсь, что в следующий раз не будет рядом тебя или Минхо. И я… сорвусь. Или кто-то другой пострадает. Эта жизнь здесь… она для меня как хождение по лезвию. Каждый день. Каждый час.—Значит, будем ходить вместе, — сказал Феликс, слабо сжимая его пальцы. — Я выздоровею. Мы будем рядом. И ты… ты сильнее, чем думаешь.

Они молчали. Тишину нарушало лишь шипение кислородного аппарата у соседней койки и тихие шаги за занавеской. В этой серой, пахнущей болью кабинке, держась за руки, они заново скрепляли братские узы, порванные три года назад не вирусом, а страхом и отчаянием.

---

Пока Хёнджин сидел у постели Феликса, в другом конце зоны вершилось правосудие.

Чанбина, все еще окровавленного, но пришедшего в сознание, подняли с каменного пола камеры предварительного содержания. Двое крепких охранников без лишних слов скрутили ему руки за спину стальными наручниками, накинули на голову темный мешок из грубой ткани. Он не сопротивлялся. Вся ярость, все безумие из него вышли, оставив после себя пустоту и горькое осознание.

Его провели через задние ворота, где уже ждал бронированный грузовик с решетками на окнах. Затолкали внутрь. Чанбин слышал, как щелкает замок, как работает двигатель. Он ехал, не видя, куда. Он знал приговор. «Спецтюрьма. Год. Тьма. Тишина». Это был не просто срок. Это была могила для разума. Год в полной изоляции, без света, без звуков человеческого голоса, только хлеб и вода, подаваемые через узкий лоток. Многие там сходили с ума. Но это была милость по сравнению с тем, что ждало его в случае смерти Феликса.

Грузовик остановился. Его вывели, сняли мешок. Перед ним был низкий, уродливый бетонный бункер, вкопанный в землю, с одной тяжелой стальной дверью. Это и была спецтюрьма. Место для тех, кто предал своих. Охранник в маске без слов ткнул его дулом автомата в спину. Чанбин шагнул вперед. Дверь открылась, изнуряючий запах сырости, плесени и отчаяния ударил в нос. За ним захлопнулась сталь. Щелкнули тяжелые запоры. И наступила тишина. Абсолютная. И темнота. Чанбин остался стоять, слушая, как его собственное сердце бьется все тише и глуше в этой гробовой темноте. Начинался его год. Его искупление. Или конец.

---

Сынмина вызвали к Бан Чану днем. Ученый стоял перед столом лидера, его руки были исцарапаны и забинтованы, запах крови и внутренностей от него отдавался даже сквозь запах дезинфекции. Он пытался сохранить холодное достоинство, но в глазах читалась усталость и скрытое бешенство.

— Ким Сынмин, — начал Чан, не предлагая сесть. — Ваши действия, ваши нашептывания и ваша одержимость чуть не привели к смерти одного из моих людей и к расколу в группе. Я закрывал глаза на ваши эксперименты, пока они не угрожали безопасности. Теперь они угрожают. Вы — знак опасности. Не только для Хван Хёнджина, но и для стабильности всего нашего сообщества.

— Я лишь ищу истину, — попытался парировать Сынмин, но его голос звучал пусто.—Ваша «истина» пахнет свежими кишками и ведет к моргу, — холодно оборвал его Чан. — Мне не нужны гении в тюрьме или на кладбище. Мне нужен порядок. Поэтому вот ваше новое назначение. Оно постоянно.

Он протянул Сынмину бумагу. Тот пробежался по ней глазами, и его лицо, и так бледное, стало землистым.—Вы… вы шутите? Мясокомбинат? На постоянной основе?—Именно. Смена — двенадцать часов. Шесть дней в неделю. Ваша задача — разделка туш и извлечение мозгов. Особенно мозгов. Они будут упаковываться и передаваться специальным курьерам, которые будут доставлять их Ли Минхо. Для особых нужд. — Чан посмотрел на него без эмоций. — Вы хотели изучать «субъект Альфа». Теперь вы будете обеспечивать его пищей. Думайте об этом как о самом близком контакте с объектом вашего исследования, который вам позволен. Год — это испытательный срок. Если за год не будет ни одного инцидента, связанного с вами, может быть, мы пересмотрим. Но не раньше.

Это было изощреннее любой тюрьмы. Это была пытка для ума. Для человека, который считал себя интеллектуальной элитой, высшей расой среди выживших, нет ничего унизительнее, чем вечно возиться с внутренностями животных, готовя пищу для того, кого он считал величайшей научной загадкой. Его исследования, его пробирки, его микроскопы — все это заменялось ножом для разделки и вонью разложения.

Сынмин стоял, сжимая бумагу в руках так, что она смялась. В его глазах бушевала ярость, но он был умнее Чанбина. Он понимал, что сопротивление сейчас — смерть. Или нечто худшее.—Я понял, — выдавил он сквозь зубы.

— Отлично. Курьер уже ждет, чтобы проводить вас на новое рабочее место. Сейчас же, — Чан откинулся на спинку стула. Разговор был окончен.

Сынмин вышел, и его мысли кипели ненавистью и планами мести. Но теперь эти планы были приправлены запахом крови и пониманием, что его карты биты. Пока. Он будет резать туши. Он будет пачкать руки в мозгах. Он будет ждать. Как паук в центре своей кровавой паутины. Рано или поздно ошибется кто-то другой. Рано или поздно «субъект Альфа» покажет свои клыки. И тогда… тогда он, Ким Сынмин, будет готов. А пока — нож, туша, мозги. Бесконечный, унизительный конвейер.

Вечером того же дня Минхо получил у своего барака очередной пакет. Холодный, плотный. Новый курьер, хмурый парень из охраны, просто молча сунул ему его в руки и ушел. Минхо зашел в свою каморку, поставил пакет в таз с холодной водой. Завтра он отнесет его Хёнджину. Эта жуткая, регулярная передача стала частью их нового ритма жизни. Платой за относительный покой. Напоминанием о том, какая хрупкая грань отделяет их маленький островок странной нормальности от хаоса и насилия, кипящих за его стенами и, как оказалось, внутри них.