ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. РАЗЖАТЫЙ КУЛАК

Сон в квартире был неглубоким, тревожным. Хёнджин, даже в забытьи, оставался настороже — часть его мозга всегда отслеживала звуки, запахи, вибрации. Поэтому он услышал беглые, спотыкающиеся шаги по коридору задолго до того, как они достигли двери. Услышал прерывистое, хриплое дыхание и бешеный стук сердца, которое билось в такт панике.

Он открыл глаза и сел на диване в ту же секунду, когда в дверь забарабанили — не тайком, а отчаянно, беспорядочно. Минхо проснулся следом, мгновенно схватившись за нож, лежавший под подушкой.

— Кто? — прошептал он.—Джисон, — беззвучно ответил Хёнджин, уже подходя к двери. Он почуял знакомый запах пота, табака и теперь — свежей крови, не его, но чьей-то. И слез. Джисон пах слезами, и это было страшнее всего.

Он открыл дверь. Джисон стоял на пороге, согнувшись, опираясь о косяк. Его лицо в свете тусклого ночного дежурного фонаря было мокрым, искаженным гримасой, в которой смешались ярость, ужас и беспомощность.—Впусти… — выдавил он.

Хёнджин отступил, пропуская его. Джисон ввалился внутрь, захлопнул дверь спиной и медленно сполз по ней на пол. Он смотрел на них, и его обычно острый, насмешливый взгляд был пустым.—Феликс… — начал он, и голос его сорвался. Он сглотнул, попытался снова. — Чанбин… нож… в живот…

Минхо застыл, леденея изнутри. Хёнджин не шелохнулся, но воздух вокруг него словно сгустился, стал тяжелым и колючим. Его черные глаза, казалось, поглотили весь свет в комнате.—Жив? — одно слово, высеченное из камня.

— Увезли… в лазарет… много крови… — Джисон закрыл лицо руками, его плечи затряслись. Этот циник, этот остряк, плакал, как ребенок. — Я… я не успел… он просто… просто двинулся на него, а Феликс… Феликс подставился… сказал, что если хочет убить тебя, то через него…

Хёнджин повернулся. Медленно, с какой-то неестественной плавностью. Он подошел к спящей за тонкой перегородкой Соён, заглянул, убедился, что она не проснулась. Потом вернулся к Джисону, присел перед ним на корточки.—Ты останешься здесь. Сидеть с ней. Если она проснется — скажи, что мы скоро вернемся. Никуда не выходи. Понял?

В его голосе не было ни просьбы, ни приказа. Была непреложная констатация факта. Джисон, не поднимая головы, кивнул.

Минхо уже был на ногах, натягивал сапоги, куртку.—Куда? — спросил он, хотя знал ответ.—К Чану. И к нему, — ответил Хёнджин. Его лицо было пустой маской, но в глазах бушевала черная буря. Он не стал надевать очки или перчатки. Не стал маскироваться. Он вышел в коридор таким, каким был — бледным, с черными глазами, в котором холодная ярость заменила все остальные эмоции.

Они бежали по спящей зоне. Минхо едва поспевал. Хёнджин двигался с той же призрачной скоростью, что и в зараженных районах, не скрываясь. Патрульные, завидев их, замерли в нерешительности, но не остановили — по выражению их лиц было ясно, что они уже знали.

Командный центр. Охрана у входа увидела Хёнджина и инстинктивно подняла оружие. Минхо шагнул вперед.—Пропустите. К Бан Чану. По его же приказу Хёнджин имеет право на перемещение.—Он… он не в себе, — пробормотал один из стражей, глядя на глаза Хёнджина.—А вы в себе? После того, что сегодня случилось? — рявкнул Минхо, и его ярость, холодная и собранная, подействовала. Они расступились.

Внутри, в предбаннике, у двери в кабинет Чана, стояла другая охрана. И рядом с ними, на стуле, под присмотром, сидел Чанбин. Его лицо было превращено в кровавое месиво, один глаз полностью заплыл, но он сидел с неестественно прямой спиной, смотря в пол. Рядом на столе лежал в прозрачном пакете окровавленный нож — вещдок.

Хёнджин остановился. Он посмотрел на Чанбина. Все вокруг замерло. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.

Потом Хёнджин двинулся. Не побежал. Прошел эти несколько метров с ледяным, нечеловеческим спокойствием. Охрана инстинктивно отпрянула, не решаясь вмешаться.

Чанбин поднял голову. Его единственный зрячий глаз встретился с взглядом Хёнджина. И в этом взгляде не было страха. Было вызов. И усталость.

Хёнджин не сказал ни слова. Он просто ударил. Не кулаком. Открытой ладонью, со всего размаха, с такой силой, что стул с сидящим на нем Чанбином опрокинулся назад и с грохотом ударился о стену. Звук был костяной, глухой. Чанбин рухнул на пол, захрипел, из его разбитого рта брызнула новая струйка крови.

Хёнджин наклонился над ним. Его голос, когда он заговорил, был тихим, шелестящим, как ветер в сухих листьях на кладбище.—Если он умрет, — прошептал он, и каждое слово было похоже на вбиваемый гвоздь, — я найду тебя. Даже в аду. Я разорву тебя на куски не зубами. Руками. Медленно. И буду слушать, как ты кричишь. Потому что он — мой брат. Единственное, что у меня осталось от жизни. И ты посмел.

Охрана, опомнившись, бросилась к ним. Двое схватили Хёнджина за руки, оттаскивая. Он не сопротивлялся. Он позволил себя оттащить, не сводя черных, горящих глаз с Чанбина, который, кашляя кровью, смотрел на него снизу вверх с тем же немым вызовом.

— Успокойся, Хёнджин! — кричал один из охранников, пытаясь прижать его к стене. — Чан уже наказал его! Самолично! Феликсу помогают лучшие врачи!

Хёнджин будто не слышал. Он дышал, если это можно было назвать дыханием — короткие, резкие выдохи, как у загнанного зверя. Минхо вставился между ним и охранниками.—Отстаньте от него! Дайте ему минуту!

В этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Бан Чан. Он окинул взглядом сцену: окровавленного Чанбина на полу, охранников, с трудом удерживающих напряженного, как струна, Хёнджина, бледного Минхо.—Впустите их. Обоих, — приказал он ровным голосом. — И уберите это отсюда. — Он кивнул на Чанбина.

Охранники подняли Чанбина и увели, волоча его почти без сознания. Хёнджин и Минхо вошли в кабинет. Чан закрыл дверь.

Кабинет был аскетичным: карты, стол, два стула. Бан Чан не сел за свой стол. Он оперся о него, скрестив руки, и смотрел на Хёнджина. Тот стоял посреди комнаты, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью. Сжатые кулаки, вздувшиеся вены на шее, челюсти, сведенные так, что, казалось, вот-вот треснут зубы.

— Он… он защищал меня, — выдохнул Хёнджин, и его голос наконец дал трещину. В нем появились нотки того, что скрывалось под яростью: беспомощность, вина, животный страх. — Феликс… он сказал, что если хотят убить меня, то сначала через него. Из-за меня. Опять. Всегда из-за меня страдают те, кто…

Он не закончил. Звук, который вырвался из его груди, не был ни рыданием, ни рыком. Это было что-то среднее — горловой, надрывный стон, полный такой бездонной боли, что у Минхо перехватило дыхание, а у Чана дрогнуло каменное лицо.

Хёнджин согнулся, будто от удара в живот. Он больше не был угрожающим монстром или холодным королем мертвецов. Он был мальчиком, который только что осознал, что его существование — проклятие для тех, кого он любит. Слез у него не было — тело, вероятно, уже не могло их производить. Но сухие, беззвучные судороги, сотрясавшие его плечи, были страшнее любого плача.

Бан Чан медленно подошел к нему. Он не боялся. Он видел перед собой не зомби. Он видел солдата, сломленного не на поле боя, а предательством и потерей. Он поднял руку и крепко, по-отцовски, положил ее на плечо Хёнджина.—Слушай меня, — сказал Чан, и его голос был твердым, но не жестким. — Феликс — боец. Он выжил в первые дни хаоса. Он выжил после потери тебя. Он выживет и сейчас. Удар был ниже ребер, нож не повредил крупные артерии. У него есть шанс. Большой шанс. А то, что он сделал… — Чан вздохнул. — Он сделал это не только ради тебя. Он сделал это потому, что верит. В тебя. И в нас. В то, что мы можем быть больше, чем просто стая выживающих, грызущихся за кости. Он заплатил кровью за эту веру. И мы не дадим этой плате пропасть даром.

Хёнджин поднял голову. Его черные глаза, мокрые от несуществующих слез, смотрели на Чана с немым вопросом, с надеждой, которая была мучительнее отчаяния.—Но если… если нет… — прошептал он.

— Тогда будет моя забота, — тихо, но неотвратимо сказал Чан. Его рука сжала плечо Хёнджина. — Я — лидер здесь. Я несу ответственность. И за Феликса. И за Чанбина. И за тебя. Его судьба решена. Твоя — нет. Пока я жив, никто не тронет тебя или девочку. Это мое слово.

В этот момент дверь резко распахнулась. В кабинет, не дожидаясь разрешения, вбежал молодой связной, запыхавшийся, но с глазами, в которых горела искра облегчения.—Господин Чан! Из лазарета! Феликс! Операция закончилась! Он жив! Ранение серьезное, но неглубокое, внутренние органы не затронуты! Потерял много крови, но прогноз… прогноз стабильный! Он в сознании! Просит брата!

Последние слова повисли в воздухе. Минхо выдохнул, прислонившись к стене, закрыв глаза. Бан Чан опустил голову, и его плечи на мгновение обвисли от сброшенного нечеловеческого напряжения.

А Хёнджин… Хёнджин просто рухнул на колени. Не от слабости. Как будто все кости в его теле вдруг растворились. Он уронил голову на грудь, и его спина сгорбилась. Из его сжатого горла вырвался долгий, прерывистый звук — не рыдание, а что-то вроде стона освобождения. Он поднял руки и сжал ими голову, как бы пытаясь удержать ее от разрыва.

— Иди к нему, — мягко сказал Бан Чан. — Но сначала приведи себя в порядок. Он не должен видеть тебя таким. Он должен видеть брата. Не монстра. Не виновника. Брата.

Хёнджин кивнул, не поднимая головы. Минхо подошел, помог ему встать. Его руки были ледяными, но дрожь понемногу отступала, сменяясь глубочайшей, всепоглощающей усталостью. Кризис миновал. Цена была высокой — предательство, кровь, сломанные узы братства. Но Феликс был жив. И пока он жив, в этом разрушенном мире оставалась причина не сдаваться, не превращаться окончательно в того, кем Хёнджин мог бы стать. В монстра, для которого не существует ничего, кроме голода и мести.