ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ЦЕНА КРОВИ

Ночь в безопасной зоне была не абсолютно черной. Ее разрывали редкие лучи прожекторов с вышек, тусклые огоньки в окнах и холодное сияние звезд, на которое никто уже не обращал внимания. Чанбин двигался в этой полутьме, как акула в мутной воде — целенаправленно, беззвучно, неся в себе смерть. Его пальцы ощущали под курткой ребристую рукоять ножа. Мысль пульсировала одна: «Очистить. Очистить. Очистить».

Он знал короткий путь к тому бараку, через заброшенный складской двор. Здесь не было патрулей — это был мертвый угол. Именно здесь его путь преградили две фигуры, выступившие из-за груды ржавых бочек.

— Куда так поздно, Чанбин? — голос Джисона прозвучал неестественно спокойно, без привычной едкой нотки.

Феликс стоял рядом, его лицо в тени было напряжено до предела. Они не спали. Чутье, или, может, тревожный шепот кого-то из патрульных, предупредивший Феликса о мрачном настроении Чанбина, привели их сюда.

Чанбин остановился. Он не стал притворяться.—Сторонитесь, — прорычал он. — Это не ваше дело.—Если дело в моем брате, то это мое дело, — тихо, но четко сказал Феликс. Он сделал шаг вперед, становясь между Чанбином и направлением к бараку. — Ты идешь к нему. Чтобы убить.—Чтобы защитить всех! — голос Чанбина сорвался на крик, эхо глухо отозвалось в металлических стенках бочек. — Ты ослеп, Феликс! Ты видишь в этой твари брата, а я вижу бомбу! Она тикает! И когда она рванет, первыми погибнут те, кто рядом! Девочка! Может, даже Минхо!—Он контролирует себя! — парировал Феликс.—Никто не контролирует это навсегда! — Чанбин выхватил нож. Длинное, отточенное лезвие холодно блеснуло в лунном свете. — Я дал клятву Сухо. Отомстить. И очистить наш дом от скверны. И я сдержу клятву. Отойди.

Джисон, до сих пор молчавший, медленно покачал головой.—Чанбин, друг, опусти нож. Ты сейчас совершишь непоправимую глупость. Чан тебя в хвост и в гриву отплетет.—Чан уже совершил глупость, впустив это чудовище! — Чанбин был неумолим. Его глаза, широко раскрытые, сверкали фанатичной решимостью. — Я исправлю его ошибку. Последний раз говорю — отойди, Феликс.

Но Феликс не отступил. Он расправил плечи и посмотрел Чанбину прямо в глаза.—Тогда тебе придется убить сначала меня. Потому что он — мой брат. Моя кровь. И если ты хочешь его тронуть, ты пойдешь через мой труп.

В этих словах не было бравады. Была простая, страшная истина. Феликс действительно был готов умереть. Эта готовность заставила Чанбина замереть на долю секунды. Но ярость и горечь были сильнее.—Как хочешь, — прошипел он. — Предатели тоже не заслуживают места среди нас.

Он двинулся вперед, не как опытный боец, а как разъяренный бык — прямо, мощно, с ножом наотмашь. Джисон бросился в сторону, чтобы схватить его за руку, но запоздал.

Феликс не стал уворачиваться. Он встретил атаку, попытался поймать запястье Чанбина. Но тот был сильнее, тяжелее, ослеплен адреналином. Нож, предназначенный для холодного удара в спину, вошел в живот Феликса со страшным, приглушенным хлюпающим звуком, похожим на разрыв мокрой ткани.

Феликс ахнул — не крикнул, а именно ахнул, от неожиданности и леденящего ужаса, а не от боли. Она нахлынула позже, волной огненного, рвущего на части нутро мучения. Он обхватил рукоять ножа, торчащую из его тела, и медленно, как в замедленной съемке, осел на колени, глядя на Чанбина с немым укором и шоком.

Джисон, видя это, издал короткий, животный рык. Он бросился на Чанбина сзади, сбил его с ног, пригвоздив к земле. Но было уже поздно.

— Что вы здесь делаете?! — раздался резкий окрик. Ночной патруль, привлеченный шумом, ворвался на двор, осветив сцену мощными фонарями. Свет выхватил из темноты жуткую картину: Феликс, скрюченный на земле в луже, быстро расползающейся темной жидкости, с ножом в животе. Джисон, сидящий верхом на Чанбине и бьющий его кулаком в лицо снова и снова. И сам Чанбин, с окровавленным лицом, но с глазами, все еще полными безумия.

Все произошло за минуты. Джисона оттащили. К Феликсу бросились двое патрульных. Один, опытный, не стал вытаскивать нож — это вызвало бы мгновенное кровотечение. Он лишь прижал к ране свернутую марлю из аптечки и закричал в рацию: «Срочно носилки и медиков! Колотое, живот!»

Феликса, бледного как смерть, уже теряющего сознание от шока и боли, быстро погрузили на импровизированные носилки и понесли прочь, к лазарету. Его взгляд, затуманенный, на последнем издыхании, нашел Джисона и беззвучно прошептал: «Хёнджина… не пускай сюда…»

Чанбина, скрутившего ему руки за спину тросом, подняли на ноги. Он не сопротивлялся теперь. Он смотрел на кровь на своей руке, на земле, и безумие в его глазах начало сменяться леденящим осознанием содеянного.

---

Его привели в командный центр, в кабинет к Бан Чану. Тот уже был на ногах — дежурный разбудил его экстренным сообщением. Чан стоял за своим столом, и его лицо было не из гнева, а из какого-то другого, более страшного материала — из гранита и пепла. Он уже знал о ранении Феликса. Он ждал.

Когда ввели Чанбина, Чан жестом отпустил охрану. Дверь закрылась. Остались они двое.

Бан Чан медленно подошел к Чанбину. Тот стоял, опустив голову, кровь со лба капала на грязный пол.—Подними голову, — тихо сказал Чан.

Чанбин подчинился. Он встретился взглядом с лидером, с тем, кого считал почти братом. И то, что он увидел в глазах Чана, заставило его внутренне содрогнуться. Там не было ярости. Там было разочарование, граничащее с отвращением. И холодная, беспощадная решимость судьи.

— Ты знал приказ, — начал Чан, его голос был ровным, но каждый звук резал воздух, как лезвие. — Хван Хёнджин находится под моей защитой. Его статус обсуждался и утвержден. Ты пошел против приказа. Ты взял оружие против своего товарища. Ты нанес ему удар, возможно, смертельный. Ты предал меня. Предал всех нас. И самое главное — ты предал память Сухо. Он погиб, защищая других. А ты… ты чуть не убил одного из наших из-за своей слепой ненависти.

Чанбин попытался что-то сказать, но Чан резко прервал его, сделав шаг вплотную.—Молчи. Твое оправдание мне не интересно. Сейчас есть только один вопрос: выживет Феликс или нет.

Чан поднял руку. Не для удара. Для приказа самому себе. И затем, с четкой, отмеренной силой, он нанес Чанбину первый удар. Не кулаком. Раскрытой ладонью, со всего размаха. Звук был резким, влажным. Голова Чанбина дернулась в сторону.—Это — за нарушение приказа.Второй удар,с другой стороны.—Это — за поднятую руку на своего.Третий.—Это — за слепоту.Четвертый.Пятый. Шестой. Каждый удар сопровождался короткой, ледяной фразой: «За ярость вместо разума. За предательство доверия. За то, что поставил под угрозу хрупкий мир, который мы здесь пытаемся построить.»

К шестому удару лицо Чанбина было разбито в кровь, губа распорот, один глаз заплыл. Он стоял, тяжело дыша, но не падал, принимая наказание как должное.

Бан Чан отступил, вытирая окровавленную ладонь о брюки.—Теперь слушай приговор, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме власти. — Если Феликс умрет, тебя отвезут на границу с самой зараженной территорией, той, что у старого мясокомбината. Там снимут с тебя оружие, разгрузку и выбросят за периметр. Мы будем наблюдать. Если выживешь сутки — можешь попробовать вернуться. Но не сюда. Никогда. Если Феликс выживет… тебя ждет спецтюрьма. Камера-одиночка. Год. Ни света, ни разговоров. Только хлеб и вода. И мысли. Год, чтобы подумать, что ты натворил. Понял?

Чанбин, с трудом разжимая распухшие губы, кивнул. В его опустошенных глазах уже не было безумия. Было лишь горькое, унизительное понимание. Он проиграл. И цена проигрыша была чудовищной.

— Уведите его, — Чан повернулся к двери. — В камеру предварительного содержания. И принесите мне новости из лазарета. Каждые пятнадцать минут.

Когда Чанбина увели, Бан Чан подошел к окну и сжал подоконник так, что пальцы побелели. Он смотрел в ночь, на редкие огни своей зоны, этой крошечной, хрупкой свечки в кромешной тьме. И он думал о том, как легко эта свеча может погаснуть. Не от зубов мертвецов извне. А от ножа, занесенного рукой того, кто должен был ее защищать. Он думал о Феликсе, лежащем на операционном столе. О Хёнджине, который, наверное, уже чувствует, что что-то не так. О Минхо, который сейчас, наверное, спит, не подозревая, что мир вокруг него снова треснул по швам.

И он клялся себе, что если Феликс умрет, он лично проведет Чанбина к той границе. И будет смотреть в бинокль, как его бывшего друга разрывают на части. Потому что иначе этот хрупкий порядок, эта иллюзия закона в аду, рухнет окончательно. И тогда им всем действительно конец.