ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ОБЫЧНЫЙ ЧЕРЁД

Вечер в маленькой квартире на окраине безопасной зоны был странным микрокосмом спокойствия в море кошмара. Желтый свет одной энергосберегающей лампочки освещал чистый, но почти пустой уголок: две комнатки, крошечная кухня-ниша, туалет с душем, который работал раз в неделю по расписанию.

Минхо пришел после смены на стене. В руках он держал не оружие, а плотный, холщовый мешочек, слегка влажный на ощупь. Он вошел без стука — дверь, как договорились, была не заперта. Хёнджин сидел на единственном табурете у окна, глядя, как за решеткой гаснет багровый закат. Рядом, на полу, Соён раскрашивала карандашами в новом альбоме.

— Принес кое-что, — глухо сказал Минхо, положив мешочек на кухонный стол. Хлопок был мягким, но значимым. — От Сынмина.

Хёнджин медленно повернул голову. Он уже снял очки и перчатки, смыл косметику. В полумраке его бледность и черные глаза были особенно пугающими. Но Соён, увидев его таким, лишь улыбнулась и вернулась к раскрашиванию. Она уже привыкла. Это был ее «больной» дядя.

— От Сынмина? — повторил Хёнджин, вставая и подходя к столу. Он развязал шнурок и заглянул внутрь. Аккуратно упакованные в полиэтилен, охлажденные льдом из пищеблока, лежали свежие, розовато-серые мозги. Работа была выполнена чисто, профессионально. С отвратительным педантизмом.

— Чан его наказал, — объяснил Минхо, снимая куртку. — Шесть туш в неделю. И мозги — тебе. Лично в мои руки. Это… послание.

Хёнджин вынул один пакет, подержал в руке. Его лицо не выражало ни голода, ни отвращения. Только глубокую, ледяную усталость.—Послание, — повторил он. — «Мы кормим нашего ручного монстра. И держим на цепи его безумного ученого». Остроумно.

— Не только, — Минхо подошел ближе, понизив голос, чтобы не слышала девочка. — Это еще и проверка. Для меня. Мол, выдержишь ли ты этот контакт? Не сломаешься ли, доставляя ему… это.—И? — Хёнджин поднял на него глаза.—Я доставил, — просто сказал Минхо. Их взгляды встретились. И в глазах Минхо не было брезгливости. Была та же усталость, та же решимость и что-то еще, что заставляло сердце биться чаще. — Потому что это нужно тебе. Чтобы ты не страдал. И чтобы не сорвался на кого-то живого.

Он сделал шаг, сократив расстояние между ними до минимума. Запах свежей крови и холода от пакета смешивался с запахом пота и пыли от Минхо. Противоречивая, гремучая смесь.—Ты делаешь слишком много для меня, — прошептал Хёнджин. Его холодные пальцы, не касаясь, скользнули по руке Минхо, державшей край стола. — Это опасно. Для тебя.—Перестань уже повторять это, как мантру, — Минхо наклонился вперед. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал ледяное дыхание Хёнджина на своих губах. — Опасно было там, в аптеке. Опасно — везде. Здесь, по крайней мере, я сам выбираю, ради кого рисковать.

И он поцеловал его. Нежно, вопреки всему. Его губы были теплыми и живыми, губы Хёнджина — холодными и податливыми, но уже не пассивными. Он отвечал на поцелуй с той же осторожной, изучающей нежностью, что и в самолете, но теперь без паники, без страха быть отвергнутым. Это был поцелуй в полутемной кухне, над пакетом с коровьими мозгами, под присмотром детских карандашных рисунков на столе. Самый нелепый и самый честный поцелуй в истории конца света.

Они разъединились, когда Соён спросила:—Дядя Минхо, ты тоже будешь ужинать с нами?

Хёнджин отступил, спрятав пакет в холодильник — старый, гудящий агрегат, который им выдали. Потом приступил к готовке. Настоящей, человеческой еды. Он разогрел на электроплитке банку тушеной фасоли с мясом, сварил пачку макарон, найденных в пайке. Простые, грубые блюда, но приготовленные с невероятной тщательностью. Он разложил по тарелкам, поставил на стол. Для Соён налил в кружку подогретого молока.

Они ели втроем. Минхо и девочка — макароны с фасолью. Хёнджин сидел с ними, с кружкой холодной воды. Он не притворялся, что ест. Он просто был рядом. Соён болтала о садике, о новой подружке, о том, как воспитательница учила их песне про солнечный круг. Ее щеки порозовели, глаза блестели. Она уже не плакала по ночам. Она адаптировалась, как это ужасающе быстро делают дети.

После ужина Хёнджин помог ей умыться, почистить зубы новой зубной щеткой. Потом уложил в постель в маленькой комнатке, накрыл одеялом.—Сказку, — потребовала Соён, хватая его за палец.—Я не очень хорошо их помню, — честно сказал Хёнджин, но сел на краешек кровати.—Придумай, — настаивала девочка.

И он начал. Голос его, тихий и хриплый, обрел странную, убаюкивающую монотонность. Он рассказывал не о принцах и принцессах. Он рассказывал о железной птице, которая устала летать и решила стать домом. О мальчике-тени, который охранял этот дом от злых духов. И о солнечном зайчике, который однажды заблудился и нашел этот дом, и тень согрела его, потому что даже тени бывают добрыми. Это была бессвязная, меланхоличная история, но в ней была своя логика и своя грустная красота. К середине сказки Соён уже спала, крепко сжимая руку Хёнджина.

Он высвободил палец, поправил одеяло и вышел, прикрыв дверь.

На кухне Минхо заканчивал мыть посуду. Вода была ледяной, экономили на подогреве. Его спина была напряжена, плечи поднимались и опускались в ритме движений. Хёнджин остановился в дверном проеме, наблюдая. Эта бытовая сцена, эта простая работа — все это было частью того «нормального», о котором он когда-то тосковал и которого теперь так боялся.

Он подошел сзади. Медленно, давая тому понять, что он здесь. И обнял его. Не страстно, а просто. Положил подбородок на его плечо, обхватил руками талию. Он был холодным, как всегда. Минхо вздрогнул от неожиданности, но не отпрянул. Он лишь перестал двигаться, позволив воде стекать с тарелки в раковину.

— Спасибо, — прошептал Хёнджин ему в шею. Его дыхание было ледяным по сравнению с теплом кожи Минхо.—За что? — так же тихо спросил Минхо, опуская тарелку.—За то, что моешь посуду. За то, что принес тот пакет. За то, что сидишь с нами за столом. За то, что… существуешь здесь. Сейчас.

Минхо повернулся в его объятиях. Они стояли в тесной кухне, среди запахов еды и дезинфекции, лицом к лицу.—Я никуда не денусь, — сказал Минхо, глядя прямо в его черные глаза. — Пока ты не прогонишь меня.—Это самая глупая моя черта, — Хёнджин прикоснулся лбом к его лбу. — Я никогда не смогу тебя прогнать. Даже если буду знать, что это нужно.

Они простояли так несколько минут, просто дыша — один теплым воздухом, другой лишь имитируя дыхание. В этой тишине, в этой бытовой близости, была странная, выстраданная целостность. Они построили свою крепость из осколков: из лжи, из страха, из коровьих мозгов и детских сказок. И теперь стояли на ее стенах, зная, что за ними бушует весь адский мир, но пока что отказываясь смотреть туда.

Они не пошли в спальню. Просто легли рядом на узком диване в гостиной, под одним одеялом. Минхо прижался спиной к его холодной груди, а рука Хёнджина легла ему на живот, пальцы сплелись с его пальцами. Никакой страсти, кроме желания быть ближе. Никакой поспешности, кроме медленного, синхронизирующегося дыхания. За стеной спал ребенок. В холодильнике лежала ужасная плата за их спокойствие. А в их переплетенных руках теплилась та самая «болезнь», которая оказалась сильнее вируса, сильнее страха и сильнее смерти. Пока что.

---

Но пока они спали, в другом конце зоны, в душном бараке, где храпели уставшие солдаты, Чанбин не спал. Он сидел на краю своей койки и точил боевой нож. Длинные, медленные движения точильного камня по стали. Скрип был монотонным, гипнотизирующим. Его мысли были черными и ядовитыми.

Он видел, как этот… этот оно ведет за руку девочку. Видел, как Минхо заходит в его квартиру. Видел, как Феликс, его товарищ, защищает тварь. Предательство. Чистейшее предательство. Сухо погиб, растерзанный такими же тварями, а они тут играют в счастливую семью.

Он вспоминал слова Сынмина, случайно оброненные днем у распределителя воды. Ученый, с руками, исцарапанными до крови от разделки туш, с безумным блеском в глазах, прошипел ему на ухо: «Он не стабилен. Контроль — иллюзия. Один сильный стресс, запах свежей крови… и он покажет свою истинную природу. И те, кто рядом, пострадают первыми. Особенно ребенок. Дети пахнут… особенно притягательно для них».

Чанбин сжал рукоять ножа так, что костяшки побелели. Он не мог допустить этого. Не мог позволить этой заразе жить среди них. Угрожать детям. Осквернять память Сухо. И предавать всех, кто погиб, сражаясь с этими тварями.

Он вложил заточенный нож в ножны и прикрепил его к поясу под курткой. Он знал график ночного патруля у того барака. Знал, когда меняется пост. Он не собирался устраивать резню. Он собирался нанести один удар. Быстро, тихо, в сердце. А потом… потом скажет, что защищал зону. Что увидел, как оно срывается. Ему поверят. Должны поверить.

Он вышел в ночь, растворившись в тенях. Его ярость была холодной и целеустремленной. Он шел, не как убийца, а как мститель. Как очиститель. Он не видел в Хёнджине ничего, кроме оболочки, скрывающей монстра. И эту оболочку он собирался разорвать. Ради Сухо. Ради всех. И ради этой наивной девочки, которую, как он был уверен, рано или поздно тоже ждала ужасная участь.

Тень скользнула по стене, направляясь к одинокому огоньку в окне на первом этаже, где спали трое, даже не подозревая, что их хрупкому миру остались считанные минуты. Миру, построенному на лжи, но скрепленному чем-то более прочным, чем правда.