ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ЛИК И ЛИЧИНА

Тишина после ухода Джисона и Феликса была иной. Она вибрировала от невысказанного. Хёнджин стоял у иллюминатора, глядя в ночь, куда скрылись двое людей, принесших с собой обломки его прошлой жизни. Феликс вернулся через час один, с небольшим рюкзаком. Джисон остался где-то снаружи, обеспечивая периметр и обдумывая, как соврать их командиру.

Феликс отбросил рюкзак на пол и посмотрел на брата. Теперь, когда первый шок прошел, в его глазах читалась гамма чувств: боль, вина, отчаяние и упрямая решимость.—Расскажи, — потребовал он тихо, садясь на кресло напротив. — Все. С самого начала.

И Хёнджин рассказал. Кратко, сухо, как доклад. Про инфекцию в первые дни. Про то, как пытался защитить соседского ребенка и получил укус в шею. Про панику, про то, как его, еще живого, но с наливающимися черным глазами, бросили в карантинную зону, обрекая на смерть. Про мучительную трансформацию, в которой он не потерял себя, а лишь отодвинул на задний план, заточив в клетку из воли. Про скитания. Про самолет. Про мертвый супермаркет и его обитателей. И про Минхо. В этой части его голос, всегда ровный, дал трещину.

Феликс слушал, не перебивая. Его лицо было бледным. Когда Хёнджин закончил, Феликс закрыл глаза.—А я… я думал, ты просто не выжил. Что тебе было легче. Чем… это.—Иногда смерть — это милость, — согласился Хёнджин. — Но раз уж я ее не получил, приходится как-то существовать.

Тем временем Соён, освоившись, пристала к Джисону, который, вернувшись, сидел в углу и чинил ремешок на разгрузке.—Дядя с сердитым лицом, — заявила она, уставившись на него. — Ты тоже монстр?Джисон взглянул на нее,и угрюмость на его лице дрогнула.—Что? Нет. Я просто… усталый.—А почему у тебя такая пахнет? — она сморщила носик. — Как дым и грусть.Джисон фыркнул,но не смог сдержать слабую усмешку.—Ты очень наблюдательная для монстрика. Иди лучше к своим.—Он не монстрик, — серьезно поправила его Соён, указывая на Хёнджина. — Он хороший. Просто болен. Мама говорила, больных нужно беречь.

Эта детская логика, высказанная так просто, повисла в воздухе. Минхо, наблюдавший за сценой, почувствовал, как в горле встает ком. Феликс поднял голову.—Она права. И мы будем беречь. Но не здесь. Хёнджин, ты должен пойти с нами.—Нет, — тотчас отрезал Хёнджин. — Я уже говорил. Я не выдержу этого. Там столько… живых. Запахов. Это пытка. И я не смогу контролировать…—А если мы поможем тебе контролировать? — вступил Минхо. Он подошел. — Если мы найдем способ… замаскировать тебя? Хотя бы на время. Чтобы ты мог войти. Чтобы мы все могли быть вместе. В безопасности. Хотя бы относительной.

Идея казалась безумной. Но безумие стало их нормой. Феликс оживился.—Маскировка… Макияж! Косметика. Мы можем найти в том супермаркете. Тонал, пудра, румяна. Замазать бледность, синеву. Контактные линзы, чтобы скрыть глаза… Носить тебе темные очки сначала. Одежду с высоким воротником, перчатки.—Это не сработает, — мрачно сказал Хёнджин, но в его голосе уже не было прежней окончательности. Была усталость от борьбы. И слабый, предательский проблеск… желания. Желания быть с братом. Не прятаться.

— Мы попробуем, — настоял Феликс. — Ради нее. — Он кивнул на Соён. — Ты хочешь для нее лучшего. Лучшее — не здесь, в этой консервной банке. Там у нее будут другие дети. Игрушки. Солнце. Уроки. А у тебя… будет крыша над головой, которая не протекает. И люди рядом. Не просто люди. Семья.

Слово «семья», произнесенное Феликсом, стало последним аргументом. Хёнджин опустил голову, сдаваясь. Он молча кивнул.

Началась подготовка. Хёнджин собрал скудные пожитки девочки в маленький рюкзачок: одежду, мишку, книжку. Сам он не взял почти ничего, кроме пары тетрадей с рисунками и старого плеера.

Самым сложным стал процесс «очеловечивания». Феликс, у которого в прошлой жизни были знакомые визажисты, взял на себя эту роль. Они раздобыли из супермаркета набор косметики — пыльный, но не испорченный. Хёнджин сидел неподвижно, пока брат тонким слоем тонального крема цвета «натуральный беж» покрывал его смертельную бледность, маскируя синеватые прожилки у висков. Пудра закрепляла результат. Слабые румяна на скулы добавили призрачного румянца. Самым сложным были глаза. Темные, практически без белка линзы они не нашли, но нашли большие, затемненные очки в стиле «автогонщик». Под высокий воротник толстого свитера Феликс заправил шарф. На руки надели кожаные перчатки.

Когда процесс был закончен, и Хёнджин встал, глядя на свое отражение в потрескавшемся зеркале туалета, он не узнал себя. В отражении был просто очень уставший, бледный, но… человек. Скрытый под слоем маскировки монстр смотрел на него из глубины затемненных стекол.—Похоже на пародию, — хрипло произнес он.—Похоже на шанс, — поправил Минхо.

Их маленький караван тронулся в путь на рассвете. Джисон шел впереди, скаутом. За ним — Хёнджин, ведущий за руку Соён. Затем Минхо и Феликс, прикрывающие тыл. Девочка была возбуждена и напугана одновременно. Она крепко держалась за палец Хёнджина, ее новый рюкзачок болтался на спине.

Путь через «серую зону» был напряженным. Хёнджин шел, сжав челюсти, каждый мускул его тела был напряжен до предела. Он слышал запахи живых, идущих впереди и позади. Слышал биение их сердец. Это был ад. Но он шел, глядя на маленькую руку в своей. Это был его якорь.

У границы безопасной зоны, у тяжелых, укрепленных ворот с колючей проволокой и вышками, их остановили. Часовые, усталые и подозрительные, осмотрели их. Джисон отбарабанил заранее приготовленную легенду: нашли выживших в руинах аэропорта, мужчину с ребенком, мужчина контужен, плохо говорит, травмирован.—Почему в очках? — буркнул один из стражей, светя фонариком в лицо Хёнджину.—Светобоязнь после обвала, — не моргнув глазом, солгал Феликс. — И инфекция глаз. Заразная. Лучше не смотрите близко.

Страж брезгливо отпрянул. Быстро, почти не глядя, проверили их на предмет укусов, обыскали рюкзаки. Нашли только детские вещи и тетради. Пропустили.

Когда тяжелые ворота захлопнулись за ними, Хёнджин впервые за три года оказался среди живых, не будучи врагом. Воздух здесь пах иначе: дымом печек, вареной кашей, немытыми телами и слабым запахом надежды. Он едва не рухнул на колени от перегрузки.

Их привели в командный бункер к Бан Чану. Тот сидел за столом, и когда увидел Минхо, живым и невредимым, его лицо исказилось от смеси облегчения и ярости. Но когда взгляд Чана перешел на замаскированного Хёнджина и на прижавшуюся к нему девочку, а затем на Феликса, который шагнул вперед, ярость сменилась полным, абсолютным недоумением.

Объяснение Феликса было тихим, быстрым и сокрушительным. Он не стал врать. Он сказал правду. Почти всю. Что этот человек — его сводный брат Хван Хёнджин, считавшийся погибшим. Что он выжил, но был инфицирован особым, мутировавшим штаммом. Что он не агрессивен, сохранил разум и память. Что он спас Минхо. И девочку-сироту. Что он не представляет угрозы.

Чанбин, стоявший у стены, слушал, и его лицо из выражения ярости постепенно превращалось в маску ледяного недоверия.—Зомби. Ты привел зомби в нашу крепость, — произнес он, и каждый звук был отточен, как лезвие.—Он не зомби! — взорвался Феликс. — Он… он болен! Он человек внутри!—Человек внутри не ест мозги, — холодно парировал Чанбин.

Бан Чан поднял руку, требуя тишины. Его ум, стратегический и аналитический, работал на пределе. Он смотрел на Хёнджина, на его скованную позу, на темные очки, за которыми ничего не было видно. Смотрел на девочку, которая доверчиво жала его руку.—Доказательства, — коротко сказал Чан. — Его контроля. Без них никак.

Хёнджин, не говоря ни слова, медленно снял одну перчатку. Он показал им свою бледную, но целую руку. Затем поднес ее к лицу Чана, совсем близко. Он не шевелился, лишь его челюсть чуть вздрогнула от усилия. Чан видел, как мышцы на его руке играют в судорожном напряжении, но когти не вырастают, кожа не синеет дальше.—Я могу так стоять час, — тихо сказал Хёнджин своим новым, приглушенным голосом. — Или уйти обратно. Выбор за вами.

Бан Чан принял решение. Рискованное, безумное, но основанное на интуиции и на доверии к Феликсу и Минхо.—Хорошо, — сказал он. — Но с условиями.

Условия были жесткими, но справедливыми. Бан Чан, используя свои связи и авторитет, оформил Хёнджину новые документы. Потерянные, амнезичный, травмированный выживший. Девочку записали как его дочь, Соён. Это объясняло их привязанность и давало ребенку статус. Для них нашли жилье — маленькую, но отдельную квартиру в одном из сохранившихся зданий в глубине безопасной зоны. Там было электричество по часам, вода по графику, но это был дом. Четыре стены и крыша.

Чанбин, скрепя сердце, но подчиняясь приказу Чана, нашел Хёнджину работу. Не в охране, не в разведке. В службе снабжения. «Искатель». Группа, которая под охраной обследует ближайшие «серые» районы на предмет припасов, которые могли ускользнуть от внимания мародеров. Работа тяжелая, опасная, но не требующая постоянного контакта с людьми в замкнутом пространстве. Идеальная для того, кто боится своего голода.

Для Соён Чонин, с его связями в гуманитарном секторе, устроил место в спецсадике для детей выживших. Всего на несколько часов в день, когда Хёнджин будет на работе. Чтобы она могла общаться с другими детьми, учиться, играть.

Все было продумано. Все, кроме одного.

---

Ким Сынмин узнал его сразу. Не по лицу, скрытому косметикой и очками. Не по голосу. Он узнал его по позе. По тому, как тот движется — с призрачной, сдержанной грацией, скрывающей нечеловеческую силу. Узнал, когда случайно увидел его во дворе, когда Хёнджин провожал Соён в садик. Это была удача. Или проклятие.

В мозгу Сынмина щелкнуло. «Субъект Альфа». Живой. Вернее, не совсем. Здесь. В самой крепости. Его научный интерес, его одержимость, его личное поражение — все материализовалось в двадцати метрах от него.

Он не думал о последствиях. Логика была вытеснена слепым, яростным порывом обладания. Он подошел сзади, когда Хёнджин возвращался один по узкому переулку между бараками.—Субъект Альфа, — прошептал Сынмин, и его обычно безэмоциональный голос дрожал от возбуждения. — Вы вернулись.

Хёнджин замер. Он медленно обернулся. За темными стеклами очков ничего нельзя было разглядеть, но Сынмин почувствовал на себе тяжесть этого взгляда.—Доктор Ким, — ровно ответил Хёнджин. — Я вижу, вас понизили в должности.—Временные трудности, — скривил губы Сынмин. Он сделал шаг вперед. — Но теперь, когда вы здесь… мы можем продолжить исследования. В правильных условиях. Я могу обеспечить…—Нет, — перебил его Хёнджин. Он не отступал. — Я не ваш субъект. Я здесь как человек. По решению вашего командира.—Чан ничего не понимает! — страсть прорвалась в голосе Сынмина. — Ты — ключ! К пониманию, к контролю, возможно, к излечению!—Или к созданию армии послушных мертвецов? — Хёнджин сделал шаг навстречу, и теперь Сынмин почувствовал исходящую от него волну холода и едва сдерживаемой угрозы. — Отстань. Ради твоего же здоровья.

Но Сынмин, ослепленный своей навязчивой идеей, не внял предупреждению. Он рванулся, пытаясь схватить Хёнджина за руку, вероятно, чтобы сорвать перчатку, увидеть кожу.

Это была ошибка. Хёнджин даже не ударил его. Он просто резко дернул рукой на себя, и Сынмин, худой и не сильный, с грохотом полетел на землю, вывихнув запястье. Крик боли привлек внимание. Из-за угла вышли два патрульных — люди Чана.

Все произошло быстро. Объяснения Хёнджина. Безумные, путаные обвинения Сынмина. Патрульные знали о «особом статусе» новичка и о параноидальной репутации бывшего ученого. Они приняли сторону Хёнджина.

Наказание для Сынмина было не тюрьмой. Оно было тоньше и унизительнее. Его, с его блестящим интеллектом и манией чистоты, отправили на мясокомбинат. Вернее, в то, что от него осталось — сарай, где разделывали тушы редких выловленных коров или найденного скота. Его задача была конкретной: разделать шесть туш за неделю. В одиночку. И самое главное — аккуратно извлечь, упаковать и передать мозги. Лично в руки Ли Минхо. Для «особых нужд».

Когда Минхо получил первый пакет, еще теплый и окровавленный, он понял. Это было послание. От Чана. «Мы знаем. Мы обеспечиваем. И мы держим его на коротком поводке». И месть — изощренная, психологическая — Сынмину, который теперь должен был своими руками готовить пищу для того, кого считал величайшим научным открытием.

Хёнджин, стоя в своей новой, пустой пока квартире, смотрел в маленькое зарешеченное окно. На столе лежали ключи. В соседней комнатке спала, наконец в безопасности, Соён. За стеной, в другом крыле барака, находились Минхо и Феликс. У него были документы, работа, крыша над головой. И пакет свежих мозгов в холодильнике, как жуткая плата за это шаткое, купленное ложью и риском, право называться почти-человеком. Он снял очки и перчатки, смыл в тазике с водой косметику, открыв свое истинное лицо. В отражении в окне, на фоне сумеречного неба, на него смотрел монстр. Но монстр, у которого теперь был адрес. И за которого, против всей логики этого мира, было кому заступиться.