ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. КОСИЧКИ И СВЕЧИ

Две недели — это миг в вечности апокалипсиса и целая эпоха в жизни хрупкого, только что избежавшего катастрофы мира. Раны Феликса затягивались. Тело, молодое и сильное, боролось, но душевная встряска требовала больше времени. Бан Чан, как стратег и как друг, это понимал. Он вызвал Феликса к себе, когда тот уже мог ходить, опираясь на палку.

— Садись, — сказал Чан, указывая на стул. На столе лежала не карта, а два аккуратных пакета. — Ты не вернешься в строй в ближайший месяц. Возможно, два. Ты не только физически пострадал. Твое доверие к товарищу по оружию было предано. Это лечится не бинтами.

Феликс молча кивнул. Он чувствовал это — глухую пустоту там, где раньше была уверенность, что за спиной свои.—Поэтому вот, — Чан отодвинул пакеты. В одном лежали житоны — местная квазивалюта, талоны на питание, одежду, топливо. Их было много. На два месяца вперед. В другом — вещи первой необходимости: мыло, бритвенные принадлежности, пачка хорошего чая, даже небольшой флакон настоящего виски. Невероятная роскошь. — Это твой отпуск. Официальный. Ты свободен от обязанностей. Восстанавливайся. А жить… — Чан сделал паузу. — Я думаю, тебе лучше не одному. Хёнджин уже согласился. Он заберет тебя к себе.

Феликс поднял глаза. В них мелькнуло облегчение, смешанное со стыдом.—Я не хочу быть обузой…—Ты не обуза. Ты — его брат. И сейчас вы нужны друг другу. Поезжайте. И возьмите это, — Чан указал на пакеты. — Это не подачка. Это твоя зарплата за все эти годы. Часть, которую ты никогда не тратил.

Так Феликс оказался в маленькой квартире Хёнджина. Его разместили на единственном диване в гостиной, застеленном чистыми простынями. Первые дни были тихими, наполненными сном, болью и неловким молчанием. Хёнджин ухаживал за братом с той же безмолвной, педантичной точностью, с какой делал все. Он менял повязки (научился у медсестры), готовил еду — простую, но питательную, следил, чтобы Феликс пил лекарства и воду. Он почти не говорил. Просто был рядом.

Их связующей нитью стала Соён. Девочка, уже освоившаяся в садике и привыкшая к странностям своего «больного дяди», восприняла появление еще одного «больного» как новое приключение. Она приносила Феликсу свои рисунки, сидела рядом, когда он дремал, и рассказывала ему, что было в садике. А однажды, увидев, как его длинные, светлые волосы растрепались на подушке, она принесла свою детскую расческу.

— Дядя Феликс, — заявила она серьезно. — У тебя волосы как у принцессы. Давай я сделаю тебе косички, как нам воспитательница учит?

Феликс, слабо улыбнувшись, кивнул. Он сидел, склонив голову, пока маленькие, неумелые пальцы путались в его прядях, то слишком туго стягивая, то, наоборот, слабо. Хёнджин наблюдал за этим, стоя в дверном проеме, и на его лице, лишенном мимики, было что-то мягкое, почти теплое. Соён, закончив свое дело, гордо продемонстрировала результат: две кривенькие, торчащие в разные стороны косички. Феликс посмотрел на себя в маленькое зеркальце и рассмеялся — первый раз по-настоящему с того рокового вечера. Звук был немного хриплым, но живым.

— Великолепно, — сказал он. — Я теперь самый модный парень в зоне.

Потом Соён, как делала с Хёнджином, полезла в свой потайной карман и достала последнюю, заветную половинку шоколадки.—На, — сказала она, суя ее Феликсу. — Это от боли. Шоколад лечит.Феликс взял,и его глаза наполнились влагой. Он отломил маленький кусочек, остальное вернул ей.—Спасибо, доктор Соён. Мне уже намного лучше.

Девочка сияла. Она чувствовала себя нужной. И она действительно делала успехи. В садике, среди других детей, она расцвела. Она уже знала все буквы, могла написать свое имя и имена «дядя Хёнджин» и «дядя Минхо». Приносила домой листочки с кривыми палочками и кружочками, которые гордо называла «буквами». Хёнджин бережно приклеивал их скотчем к стене над столом, создавая свою первую в мире выставку детского творчества на тему апокалипсиса.

---

День рождения Феликса подкрался незаметно. В суматохе выживания о таких датах часто забывали. Но не Чонин. Младший из группы, хранитель невинности и памяти о лучшем, тихо обошел всех: Минхо, Джисона, самого Чана. Идея была рискованной — собираться, праздновать, когда тень Чанбина и недавней крови еще витала в воздухе. Но это было необходимо. Как глоток воздуха в затхлом подвале.

Вечером в квартире Хёнджина собрались они все. Тесновато, но по-домашнему. Бан Чан пришел без оружия, в простой футболке, сдвинув на время бремя лидерства. Джисон, хоть и отшучивался, притащил самодельный «подарок» — заточенный до бритвенной остроты кусок пружины от машины, превращенный в изящный стилет. «Чтобы в следующий раз ты мог дать сдачи сам, романтик», — буркнул он, но в глазах была неподдельная забота.

Главным сюрпризом был торт. Вернее, его подобие. Чонин, используя все свои связи и, вероятно, месячный запас житонов, раздобыл банку сгущенки, пачку давно просроченного бисквитного печенья и даже немного какао. Из этого он, с помощью дежурного повара из столовой, соорудил нечто многослойное, смазанное сладкой массой. Это выглядело неуклюже, но пахло невероятно, будто самым счастливым воспоминанием из прошлой жизни. В центре торчала одна настоящая восковая свеча, добытая неизвестно откуда.

Когда в сумерках зажгли эту единственную свечу, ее свет затанцевал на серьезных, повидавших вид лицах. Феликс, сидя в центре на диване, смотрел на этот огонек, и его губы дрожали.—Загадывай желание, именинник, — улыбнулся Чан.Феликс закрыл глаза на секунду,потом задул. Тонкая струйка дыма поплыла в воздухе. Все зааплодировали — тихо, но искренне.

Торт резали на крошечные кусочки, чтобы хватило всем. Он был приторно-сладким, печенье размокало, но это был вкус праздника. Настоящего. Соён, сидя на коленях у Хёнджина, аккуратно ела свой кусочек с тарелочки, стараясь не уронить ни крошки.

Потом настал ее звездный час. Она слезла с колен, откашлялась и встала посреди комнаты, принимая торжественную позу, как учили в садике.—Я выучила стих, — объявила она. — Для дяди Феликса. Про свет.

Она сложила руки на животе, подняла подбородок и начала, четко выговаривая каждое слово:

Если ночь совсем черна,И не видно ни окна,Зажги свечу внутри себя—Пусть она горит,любя.Не большой,неяркий свет,Просто чтолишь снова нетСтраха в маленькой душе.Этот свет— уже уже.Он не спрячет темноту,Но покажет путь к утру.Держи крепко,не роняй,И друзей не забывай.

Она закончила и замерла в ожидании. Тишина повисла густая, пронзительная. Это был детский, наивный стишок, но в этих простых словах была сформулирована вся их философия выживания. Зажги свечу внутри себя. Держи крепко. И друзей не забывай.

Феликс первый нарушил молчание. Он медленно поднялся с дивана, подошел к девочке, и, превозмогая боль в животе, опустился перед ней на одно колено.—Спасибо, Соён-а, — сказал он, и голос его был чистым, без тени хрипоты. — Это самый лучший подарок. Я буду держать свою свечу. Крепко.

Он обнял ее, и девочка доверчиво прижалась к его плечу. Хёнджин наблюдал за этой сценой, и его рука незаметно нашла руку Минхо, сжала ее. В его черных глазах, отражавших мерцание угасавшей свечи, не было голода, не было боли. Была глубокая, бездонная нежность и та самая «свеча внутри», о которой только что пела девочка. Она горела. Слабо, неуверенно, но горела. Сквозь холод его плоти, сквозь память о вкусе мозга, сквозь постоянный страх сорваться. Она горела.

Джисон, отходя к окну, чтобы закурить (пустую сигарету), бросил взгляд на эту картину: лидер, склонивший голову, циник, отворачивающийся, чтобы скрыть влагу в глазах, солдат и мертвец, держащиеся за руки, ребенок и выздоравливающий, обнявшиеся в центре комнаты. Он выдохнул дым (воображаемый) в темное стекло.«Чертовски идиотский фанфик,— подумал он. — Но, блин, у этого автора иногда проскакивают неплохие моменты».

Они просидели допоздна. Говорили мало. В основном молчали, наслаждаясь редким чувством безопасности и принадлежности. Торт съели. Свеча догорела. Когда все начали расходиться, Бан Чан, уходя, положил руку на плечо Хёнджину.—Держи их, — тихо сказал он. — Они твоя опора. Так же, как и ты — их.Хёнджин кивнул.Он понял. Это была не просьба. Это было признание.

Позже, когда Соён спала, а Феликс дремал на диване под одеялом, Минхо и Хёнджин стояли на кухне, смотря в черный квадрат окна.—Она права, — тихо сказал Минхо. — Про свечу.—Да, — согласился Хёнджин. — Но свечи могут задуть. Или они могут сами догореть.—Тогда будем зажигать новые, — Минхо повернулся к нему. — Из того, что есть. Из шоколада, из косичек, из корявых стихов. Из памяти о сегодняшнем вечере.

Он поцеловал его. Поцелуй был теплым, живым, полным вкуса сладкого крема и обещания завтрашнего дня, каким бы страшным он ни был. И Хёнджин, этот король мертвых, этот пленник собственного тела, ответил на поцелуй с той нежностью, которую он когда-то считал навсегда утраченной болезнью. Болезнью под названием «надежда». Которая, как оказалось, была единственным лекарством от абсолютной тьмы.