ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. КРОВЬ ДЛЯ ТРОИХ

Решение было принято. Но прежде чем его осуществить, предстояло самое неприятное. Хёнджин стоял перед Соён, складной нож в его руке выглядел особенно зловеще. Минхо присел рядом с девочкой, держа ее маленькую ладошку в своей.

— Соён-а, — тихо начал Минхо. — Сейчас Хёнджин сделает что-то… странное. Это будет немного похоже на лекарство. Чтобы другие монстры, плохие, не почуяли нас, когда мы пойдем гулять. Тебе нужно быть очень храброй. Хорошо?

Девочка смотрела то на него, то на лезвие ножа. Она кивнула, ее губы плотно сжались. Хёнджин не стал медлить. Быстрым, точным движением он провел кончиком ножа по ладони. Темная, почти черная жидкость медленно выступила на бледной коже. Запах был сладковато-металлическим, странно густым.

— Дай руку, — сказал он, и его голос был ровным, профессиональным.

Соён протянула крошечную ручонку, зажмурившись. Хёнджин взял ее за запястье, легонько, чтобы не испугать. Он быстро, но аккуратно размазал свою кровь по ее ладони, тыльной стороне кисти, вокруг запястья, словно рисовал невидимый браслет. Жидкость была липкой и холодной. Соён вздрогнула, но не заплакала.—Холодно, — прошептала она.—Знаю, — ответил Хёнджин. — Теперь ты пахнешь как я. Они будут думать, что ты своя. Не бойся.

Потом он повернулся к Минхо. Их взгляды встретились. Никаких слов не потребовалось. Минхо протянул свою руку. Хёнджин взял ее, и его пальцы, холодные и сильные, сомкнулись вокруг запястья Минхо. Он сделал новый, неглубокий надрез рядом со старым шрамом на своей ладони и повторил процедуру, втирая свою кровь в кожу Минхо, в складки между пальцами, под ногти. Это было интимно и отвратительно одновременно. Знак владения. Знак защиты. Татуировка из мертвой плоти.

— Теперь все, — сказал Хёнджин, заматывая свою ладонь чистым бинтом из аптечки. Рана уже не сочилась. — Запах перебьет ваш на несколько часов. Держитесь рядом. И не отпускайте ее руку.

Их маленький отряд двинулся в путь. Соён шагала между ними, держась левой рукой за Минхо, правой — за палец Хёнджина. Ее крошечные пальчики едва обхватывали его холодную фалангу. Они шли знакомой дорогой через тоннели, но для девочки это был новый, пугающий мир теней и скрежета. Она прижималась к ноге Минхо, но не плакала.

Супермаркет встретил их тем же призрачным балетом. В свете керосиновых ламп фигуры мертвых продавцов и покупателей двигались в своем бесконечном, бессмысленном цикле. Соён замерла, ее глаза стали огромными от ужаса. Она прижалась к ноге Хёнджина, пряча лицо в складках его брюк.

— Не смотри им в глаза, — тихо сказал Хёнджин, проводя ладонью по ее волосам. — Они как… больные куклы. Игнорируй.

Он взял две тележки на этот раз. Одна — большая. Другая — маленькая, детская, с пластиковым рулем и звенящим колесом. Он поставил в нее Соён.—Ты будешь нашим штурманом, — сказал он ей, и в его голосе пробилась тень чего-то, что могло бы быть шуткой в другом мире.

И начался странный, жуткий шопинг. Хёнджин методично, как снабженец перед долгой осадой, заполнял большую тележку:

Семь буханок сухого, заветренного хлеба в целлофане.Семь тетрапаков молока с истекающим сроком.Два десятка пачек лапши быстрого приготовления разных вкусов.Восемь баночек детских каш — яблочная, гречневая, рисовая.Десять упаковок сухих молочных смесей, пыльных, но запечатанных.Тетради в клетку и линейку, два десятка синих шариковых ручек, упаковка простых карандашей, толстый альбом для рисования.Детские книги — потрепанные, с яркими картинками: сказки, букварь, сборник стишков про зверят.Три куклы в пластиковых коробках — одна с длинными волосами, две пупсика.И одежда. Он выбирал тщательно, словно покупал для собственной дочери: пачки хлопковых детских трусиков, мягкие майки, теплые кофты с оленями и сердечками, колготки, носки с резинками, джинсы на вырост, две куртки — одна легкая ветровка, одна утепленная, шапки-ушанки, шарфы.И обувь: кроссовки на два размера больше (на вырост), сандалии, резиновые сапожки.

Маленькая тележка Соён тоже наполнялась. Хёнджин клал туда то, что могло заинтересовать ее сейчас: маленькую коробку восковых мелков, пачку цветной бумаги, плюшевого мишку с оторванным ухом.

Они двигались по залу, и мертвецы не обращали на них внимания. Запах крови Хёнджина работал как чары. Соён постепенно осмелела и даже перестала вжиматься в сиденье тележки, рассматривая полки с широко раскрытыми глазами. Однажды она потянулась и сняла с полки маленькую шоколадку в золотой обертке. Посмотрела на Хёнджина вопросом.—Можно? — прошептала она.Он кивнул.Она сунула шоколадку в карман своей новой куртки, лелея добычу.

У касс их снова ждала та же кассирша. Процесс «оплаты» повторился: медленное вождение рукой над товарами, смятая окровавленная купюра от Хёнджина, скрипучее «Спасибо». Соён смотрела на это, не мигая, и Минхо видел, как в ее детском мозгу формируется новое, чудовищное представление о норме.

Обратный путь был тяжелее из-за груза. Они тащили две переполненные тележки. Хёнджин шел впереди, расчищая путь, его спина была напряжена, но он не показывал усталости. Минхо катил большую тележку, Соён сидела наверху груды вещей в своей маленькой, крепко держась за край.

Вернувшись в самолет, началась церемония разбора. Это уже было похоже на обустройство дома. Настоящего, пусть и в стальном брюхе.

Минхо занялся холодильником и кладовкой. Он расставил молоко, убрал каши и смеси на отдельную полку, сложил лапшу и хлеб. Хёнджин разбирал одежду. Он аккуратно разложил детские вещи по стопкам: нижнее белье, верхняя одежда, обувь. Все это он убрал в освободившийся ящик, превратив его в комод для Соён.

Девочка тем временем сидела на полу, окруженная своими сокровищами. Она развернула шоколадку и осторожно отломила маленький кусочек. Ее лицо озарилось удивлением, потом восторгом. Она протянула квадратик Минхо.—Попробуй, дядя Минхо, сладкий!

Минхо взял. Шоколад был прогорклым, сахар почти не чувствовался. Но он кивнул.—Очень вкусно, спасибо.

Потом Соён подошла к Хёнджину, который как раз вешал одну из новых кофточек на спинку кресла, чтобы проветрить. Она замерла, сжимая в руке другой кусочек.—Тебе… хочешь? — спросила она неуверенно. Она помнила, что он «кушает» другое.

Хёнджин взглянул на шоколад, потом на ее серьезное личико. Он присел на корточки.—Я не могу, — мягко сказал он. — Мой животик не умеет это переваривать. Но спасибо. Ты очень добрая. Лучше съешь сама.

Она кивнула, явно обрадованная, что не обидела его отказом, и сунула шоколад себе в рот.

К вечеру их убежище преобразилось. Появились признаки жизни, не просто выживания. На столике лежали детские книжки и альбом. На одном из кресел сидел плюшевый мишка. В углу аккуратной стопкой лежала детская одежда. В холодильнике стояло молоко, а в кладовке были припасы на неделю вперед.

Они ели ужин — лапшу для Минхо и Соён, Хёнджин сидел с ними, наблюдая, как девочка аккуратно наматывает длинную вермишель на вилку. Потом он встал и принес банку с чем-то темным, завернутым в фольгу. Мозги. Он вышел на трап, чтобы съесть это там, не травмируя ребенка.

Когда он вернулся, Соён уже мылась в туалете с помощью Минхо, облаченная в новую пижамку с котятами. Потом ее уложили в ту же импровизированную кровать, но теперь уже с мишкой в обнимку.

Минхо и Хёнджин сидели в темноте, при свете одной лампы, слушая, как дыхание девочки становится ровным.—Мы создали иллюзию, — тихо сказал Хёнджин. — Дом. Семью. Это опасно.—Но это то, что держит, — ответил Минхо, глядя на спящую Соён. — Даже если иллюзия. Даже если ненадолго.

Хёнджин ничего не сказал. Он лишь протянул руку и накрыл ладонь Минхо своей. Холодная, с едва затянувшимся шрамом. Но в этом прикосновении была не просто потребность. Была благодарность. И молчаливая клятва защищать этот хрупкий, вымученный, пахнущий его собственной гнилостной кровью островок псевдонародмальности до самого конца. Каким бы тот конец ни был.