ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ХРУПКИЙ РИТУАЛ

Ночь, которая наступила после появления Соён, была иной. Она не была тихой. Она была наполнена всхлипами, прерывистыми вздохами и скрипом кровати, когда девочка ворочалась в кошмарах.

Они устроили ей постель на трех сдвинутых креслах в центре салона, подальше от иллюминаторов, завернули в самое мягкое одеяло. Но сон был беспокойным. Примерно через час после того, как они потушили свет, раздался первый тихий плач – не громкий, но пронзительный, как тонкий ледок, трескающийся в тишине.

Минхо встал первым. Он подошел, сел на край импровизированной кровати. Соён лежала, зарывшись лицом в подушку, ее маленькие плечики вздрагивали.—Соён-а, — тихо позвал он. — Все хорошо. Ты в безопасности.

Она не отвечала, лишь всхлипывала громче. Минхо неуверенно погладил ее по волосам. Он не был хорош с детьми. С ними вообще редко пересекался в безопасной зоне – дети были там на особом счету, их оберегали, почти не выпускали из спецсектора. Его жест был неловким.

Из темноты кабины появилась тень. Хёнджин. Он подошел беззвучно, держа в руках еще одно сложенное одеяло – тонкое, шерстяное. Не говоря ни слова, он накрыл им девочку поверх первого, аккуратно заправил края. Его движения были увереннее, чем у Минхо. Механическими, но точными.—Холодно? — спросил он у нее, и его голос, обычно хриплый и плоский, пытался смягчиться, стать ниже.

Девочка приоткрыла заплаканные глаза, увидела его бледное лицо в полумраке и не испугалась. Она кивнула.—Мама всегда… укрывала меня вот так, — прошептала она.—Теперь буду я, — просто сказал Хёнджин. Он остался стоять рядом, неподвижно, как страж. — Спи. Мы здесь.

Его присутствие, эта абсолютная, пугающая неподвижность, подействовала странным образом. Соён перестала плакать. Она уставилась в потолок, потом снова закрыла глаза. Через несколько минут ее дыхание стало ровным и глубоким.

Так повторялось еще дважды за ночь. Каждый раз Минхо первым подходил успокоить, а Хёнджин приносил одеяло, поправлял его, стоял на страже, пока девочка не засыпала. Это был их новый, немой ритуал. Разделение обязанностей в их странной, сформировавшейся за сутки семье.

---

Утро было тусклым, серым. Соён проснулась рано, села на кровати и молча смотрела по сторонам большими, серьезными глазами. Следы слез высохли на щеках.

Хёнджин уже двигался по салону. Он растопил немного снега, который набрал с крыла самолета рано утром, и подогрел на горелке тетрапак молока. Не до кипятка, но до приятной температуры. Нашел последнюю булку хлеба, аккуратно отрезал два ломтя, слегка подсушил их на решетке над огнем. Пахло горелым и домашним одновременно.

Он поставил перед девочкой на складной столик кружку с теплым молоком и тарелку с хлебом.—Кушай, — сказал он. — Молоко полезное. Для косточек.

Соён послушно взяла кружку двумя руками, сделала маленький глоток. Потом откусила хлеба. Ела она медленно, тщательно пережевывая, ее взгляд блуждал между Хёнджином, который стоял у плиты, наблюдая, и Минхо, который только что вышел из туалета, приводя себя в порядок.

Минхо налил себе чаю из вчерашнего чайника, подогретого на остатках пламени, взял ломоть хлеба. Они завтракали в тишине, нарушаемой лишь тихим хрустом и глотками. Это была картина абсолютного сюрреализма: зомби-мафиози, разогревающий молоко для сироты, и солдат, пьющий чай в самолете, в сердце зараженной территории.

Когда Соён доела и выпила все до капли, она посмотрела на Хёнджина.—Спасибо, — тихо сказала она.—Не за что, — он кивнул. Потом, после паузы, добавил: — Сегодня будем искать для тебя другие вещи. Одежду. Может, игрушки.

Девочка кивнула, и в ее глазах на мгновение мелькнул крошечный проблеск чего-то, кроме горя. Интереса.

После завтрака Хёнджин жестом позвал Минхо к кабине, подальше от детских ушей.—Так не может продолжаться, — тихо начал он, глядя в лобовое стекло. — Она ребенок. Ей нужно… больше, чем консервы и молоко. Ей нужно место, где есть другие дети. Солнце. Хотя бы иллюзия нормальности.

Минхо почувствовал, как у него сжимается сердце. Он знал, что Хёнджин прав. И знал, к чему тот клонит.—Ты хочешь, чтобы я отвез ее в безопасную зону.—Не «хочешь». Это необходимость, — Хёнджин повернулся к нему. Его лицо было жестким. — Она не выживет здесь в долгосрочной перспективе. Физически, может, и да. Но что будет с ее головой? Она будет расти среди рисунков на стенах и… и меня. Она будет думать, что это норма. А это не норма, Минхо. Это ад.

— Но ты же сказал… ты сам не пойдешь. И говорил, что ее там не примут.—Ее – примут. Ребенок – это ресурс. Надежда. Они ее возьмут. Воспитают своим. Может, даже будут любить. Без тебя и без меня. — Он сделал паузу, и в его голосе прокралась горькая нота. — А если ты пойдешь с ней… ты можешь остаться. Вернуться к своей жизни. К своим. Это твой шанс, Минхо. Выйти из этой… аномалии.

Минхо слушал и чувствовал, как названная «аномалия» – этот самолет, этот странный мир, этот холодный поцелуй – вдруг стала для него не клеткой, а… убежищем. Да, странным, уродливым, но своим. Возвращение к Чанам, Чанбинам, Сынминам теперь казалось не возвращением домой, а новым изгнанием.—А что насчет тебя? — спросил он, глядя прямо в темные глаза Хёнджина.

Тот усмехнулся, беззвучно, лишь уголок рта дрогнул.—Я останусь здесь. Буду охранять свой аэропорт. Может, найду еще каких-нибудь потеряшек. Или просто… буду существовать. Как и раньше.—Один?—Я и раньше был один. Привык, — он отвернулся, но Минхо уловил в его позе не привычную отрешенность, а глухую, безысходную боль. — Это самый правильный вариант. Для всех.

Правильный. Логичный. Разумный. Все те слова, которые Минхо ненавидел в этом новом мире. Потому что за «правильным» всегда стояла смерть. Смерть Сухо была «правильной» по меркам выживания? Нет. И то, что он чувствовал сейчас, глядя на спину Хёнджина, тоже не было «правильным». Но это было. Живое, колючее, неудобное.

— А если правильный вариант – говно? — тихо высказал Минхо свою мысль вслух.

Хёнджин обернулся, удивленно подняв бровь.—Что?—Я сказал, если этот твой «правильный» вариант – полная хуйня? — повторил Минхо, уже почти крича шепотом. — Если я не хочу бросать тебя здесь одного? Если она… — он кивнул в сторону салона, где Соён тихо играла с тряпичной куклой, — если она уже часть этого? Нашего… безумия? Кто решил, что солнце и другие дети лучше, чем монстр, который согреет ей молоко и разорвет любого, кто к ней подойдет? Кто, блять, вообще имеет право решать, что для нее нормально?!

Он задыхался, осознавая, как его слова выбиваются из всех рамок, в которых он жил три года. Хёнджин смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них плескались волны изумления, страха и… надежды. Той самой запретной, страшной надежды, которую он только что призывал задавить.—Ты с ума сошел, — наконец прошептал Хёнджин.—Весь мир сошел с ума! — парировал Минхо, повторяя его же вчерашние слова. — Может, наше безумие – единственное, в котором еще есть смысл? Мы не можем оставить ее. И… я не могу оставить тебя.

Последняя фраза повисла в воздухе, громкая, как выстрел. Минхо сказал это. Вслух. Он пересек черту, которую сам же и рисовал все эти дни.

Хёнджин замер. Он смотрел на Минхо, и в его черных глазах происходила целая буря. Страх перед ответственностью. Ужас перед возможным будущим, где он будет не просто выживать, а пытаться быть… чем-то большим для кого-то. И под этим всем – слабый, но упрямый луч того самого «заболевания», о котором он читал. Любви. Которая сносит крышу и заставляет делать то, что противоречит всем инстинктам.

— Хорошо, — наконец выдавил он, и слово далось ему с невероятным трудом. — Тогда… ищем третий вариант. Не здесь. И не у них. Место… для нас троих. Но его нужно найти. А пока… — он вздохнул. — Пока учим ее не бояться темноты. И ищем ей теплые носки. Игрушку получше. И… смотрим, что будет дальше.

Он не сказал «вместе». Но это слово витало в воздухе между ними, тяжелое, опасное и невероятно желанное. Они стояли в тесной кабине, разделенные сантиметрами и целыми мирами, но впервые за долгое время – на одной стороне баррикады. Баррикады, которую они сами же и возвели против всего остального безумного мира.