ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ПРИЗРАКИ И ДЕВОЧКА

Утро застало их все в той же неловкой связке рук под одеялом. Первым очнулся Минхо — от ледяного онемения в пальцах, которые всю ночь были стиснуты холодной хваткой Хёнджина. Он осторожно высвободил кисть, почувствовав, как по коже разливается болезненное, игольчатое тепло. Хёнджин лежал неподвижно, глаза закрыты, но Минхо знал — он не спит. Он просто существует в своем анабиозе.

— Не притворяйся, — хрипло проговорил Минхо, садясь и потирая лицо. — Я слышал, как ты в четыре утра скрипел зубами.

Хёнджин открыл глаза. Они казались еще более уставшими, чем обычно.—Привычка, — пробормотал он, поднимаясь. Его движения были медленными, будто после тяжелой болезни. — Тело помнит, что нужно просыпаться и… искать пищу. Мозг сопротивляется. Война на микроуровне.

Он разжег горелку, чтобы вскипятить воды для чая. Стоял к Минхо спиной, его плечи были напряжены. Тишина снова стала тяжелой, но теперь в ней висели невысказанные слова прошлой ночи — и те слова, что оба знали: рано или поздно их придется произнести.

— Спасибо, — неожиданно сказал Хёнджин, не оборачиваясь.—За что?—За то, что не убежал. И за тепло. Оно… отвлекает. Полезно.

Минхо молча кивнул, хотя тот этого не видел. Они выпили чай. Потом Хёнджин начал убирать «постель», возвращая кресла на место с щемящей педантичностью. Казалось, он что-то обдумывает, взвешивает. Решение пришло, когда он ставил на место последнее одеяло.

— Меня похищали, — вдруг сказал он ровным, бесстрастным тоном, как будто говорил о погоде. — Год назад. Люди в защитных костюмах. Из безопасной зоны, наверное. На машине с затемненными стеклами. У меня был приступ… ослабления контроля. Я наткнулся на группу живых, прятавшихся в подвале. Запах… я не ушел сразу. Они заметили меня, закричали. Потом приехала машина. Меня оглушили чем-то, наверное, транквилизатором.

Минхо замер, кружка застыла на полпути ко рту.—Куда они тебя дели?—Лаборатория. Какая-то временная, в бронированном фургоне или контейнере. Там было чисто, пахло хлоркой и страхом. И там был… ученый. Холодный парень в очках. Совсем не пах эмоциями. Только любопытством. Как будто я был интересным жуком.

Минхо почувствовал, как в его желудке сжимается холодный ком. Он уже знал, кого описывают.—Ким Сынмин, — прошептал он.

Хёнджин резко обернулся. В его глазах вспыхнула ярость, мгновенная и дикая.—Ты его знаешь?—Он мой… был моим товарищем. Медик. Аналитик, — Минхо поставил кружку, чувствуя приступ тошноты. — Он говорил, что изучает образцы. Никогда не говорил… что образцы могут быть разумными.

— Разумными, — с горькой усмешкой повторил Хёнджин. — Он называл меня «субъект Альфа». Брал кровь. Кожу. Люминесцентную пробу спинномозговой жидкости — это было очень больно. Он пытался понять, как я думаю. Показывал картинки, слова. Замерял реакции. Спрашивал о чувствах. А потом… потом принес живого кролика. В клетке. И сказал: «Покажите свой истинный инстинкт. Мы запишем данные».

Хёнджин замолчал, его взгляд уперся в стену, но видел, очевидно, другую картину.—И что ты сделал? — тихо спросил Минхо, боясь ответа.

— Я посмотрел на этого кролика. Он дрожал. И я… я разодрал металлическую клетку. Просто развернул прутья. Кролик убежал в угол. А я посмотрел на этого Сынмина и сказал: «Мой истинный инстинкт — не позволять таким, как ты, играть в богов». В тот момент у них был сбой системы. Кто-то занервничал. Я почувствовал… их страх. Он был сладким. Одурманивающим. Я использовал его. Вырвался. Убил двоих охранников. Не стал их есть. Просто убил. А Сынмин смотрел на меня через бронированное стекло. Без страха. Только с разочарованием. Как на испорченный прибор.

Он закончил. В салоне повисла тяжелая тишина. Минхо представлял это: холодный, стерильный ужас лаборатории, бездушные глаза Сынмина, ярость загнанного в угол, но все еще мыслящего существа.—Он никогда об этом не говорил, — наконец выдавил Минхо. — Ни слова.

— Потому что это провал, — отозвался Хёнджин. — И потому что я — аномалия. Аномалии либо уничтожают, либо скрывают. Он, наверное, решил скрыть. Чтобы попробовать снова, когда-нибудь.

Минхо встал и подошел к нему. Он хотел прикоснуться, но рука замерла в воздухе.—Пойдем со мной. В безопасную зону. Я все объясню. Чан… наш лидер, он не такой. Он поймет. Мы можем…

— Можешь остановиться, — холодно перебил Хёнджин. Он отступил на шаг, выходя из зоны возможного прикосновения. — Не надо. Я видел твою «безопасную зону» изнутри. Вернее, ее подвал. И видел ее представителей. Сынмин — лишь симптом. Там, где выживание стало религией, нет места для таких, как я. Меня либо расчленят на лабораторном столе, либо пристрелят у ворот «на всякий случай». А тебя… тебя объявят предателем или сумасшедшим. Твой Чан, каким бы хорошим он ни был, не сможет меня защитить. Не против страха толпы. Не против логики таких, как твой ученый друг.

— Но мы можем попробовать! — в голосе Минхо прозвучала отчаянная нота. — Здесь же нельзя оставаться навсегда! Это безумие!

— Это и есть безумие! — Хёнджин повысил голос, и в нем впервые зазвучала неподдельная, жгучая боль. — Весь мир сошел с ума! И в этом сумасшедшем доме мое место — здесь! В моем стальном гробу, с моими мертвыми подданными! Я не человек, Минхо! Я ходячее напоминание о том, чего они все боятся! Я — их будущее, если они оступятся! Они никогда не примут меня! А ты… — его голос сломался. — Ты будешь разрываться. И в конце концов выберешь их. Потому что они — живые. А я — нет. И это правильно. Это естественно.

Он отвернулся, его плечи сгорбились. Спор был окончен. Минхо понял, что не сможет его переубедить. Страх Хёнджина был глубже, чем страх смерти. Это был страх надежды. Надежды, которая неизбежно обернется предательством и болью.

---

В тот же день, ближе к вечеру, тишину аэропорта нарушил далекий, тонкий крик. Не зомби. Человеческий. Детский.

Хёнджин, сидевший с карандашом в руке, замер. Его голова повернулась к источнику звука с точностью радара. Минхо вскочил, хватая пистолет.—Что это?

— Беда, — коротко бросил Хёнджин и уже двигался к выходу. — Оставайся.

Но Минхо последовал за ним. Они выскочили на трап. Крик раздался снова — ближе, полный чистого, животного ужаса. Он шел из-за руин служебного ангара, в стороне от взлетной полосы, где когда-то стояли частные дома для персонала.

Хёнджин бежал, не скрываясь, с пугающей скоростью. Минхо едва поспевал. Они завернули за угол и увидели картину.

Старый кирпичный дом с выбитыми окнами. На крыльце — два зомби, медленные, классические. Они были заняты. Копошились над двумя лежащими телами — мужским и женским. Из распоротых животов тянулись сизые кишки. А чуть поодаль, прижавшись спиной к стене, стояла девочка. Лет шести. В грязном розовом платьице, с бледным, залитым слезами личиком. В руках она сжимала какую-то тряпичную куклу. И беззвучно открывала рот для очередного крика, который уже не мог вырваться от ужаса.

Один из зомби, закончив с взрослым телом, поднял голову. Его мутные глаза нашли девочку. Он зарычал и пополз к ней, волоча раздробленную ногу.

Хёнджин даже не замедлил шаг. Он прошел мимо Минхо, и на его лице не было ни ярости, ни голода. Была ледяная, абсолютная уверенность. Он не стал кричать или свистеть. Он просто посмотрел на зомби.

И существо замерло. Буквально застыло в полушаге, его тупой взгляд уткнулся в Хёнджина. Второй зомби тоже оторвался от своей «трапезы».

Хёнджин подошел к девочке. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Девочка смотрела на него огромными, полными слез глазами. Она дрожала.—Не бойся, — сказал Хёнджин, и его голос стал тихим, каким-то плоским, лишенным привычной хрипоты. — Они тебя не тронут. Видишь? Они стоят.

Девочка кивнула, едва заметно.—Мама… папа… — прошептала она.—Я знаю, — сказал Хёнджин. Он не стал лгать. Не сказал «все будет хорошо». Он просто констатировал. — Теперь ты пойдешь со мной. В безопасное место.

Он протянул руку. Руку в перчатке с обрезанными пальцами, с бледной, синеватой кожей. Девочка смотрела на нее, потом на его лицо. Что-то в его спокойствии, в его абсолютном контроле над ужасом, который только что убил ее родителей, подействовало. Она медленно разжала пальцы, выпустив куклу, и положила свою крошечную, грязную ладошку в его холодную руку.

Хёнджин поднялся, ведя ее за собой. Он прошел мимо замерших зомби, даже не взглянув на них, кивнув Минхо: «Идем». Минхо, ошеломленный, последовал, держа пистолет наготове, но зомби и не думали шевелиться. Они просто стояли, будто выключенные, провожая их пустыми взглядами.

Они привели девочку в самолет. Хёнджин усадил ее на мягкое кресло, завернул в одеяло. Принес воды, открыл банку с персиковыми дольками, которые нашел где-то в своих запасах. Девочка молча пила и ела, ее глаза блуждали по странному интерьеру их жилища — книгам, рисункам, гирляндам из хвои.

— Как тебя зовут? — спросил Минхо, опускаясь рядом на колени.—Соён, — тихо ответила она.—Я Минхо. А это Хёнджин. Ты в безопасности.

Девочка посмотрела на Хёнджина, который стоял поодаль, наблюдая.—Ты… ты тоже монстр? — спросила она прямо, с детской беспощадной честностью.

Хёнджин не смутился.—Да, — ответил он так же прямо. — Но я хороший монстр. Я охраняю это место. И теперь буду охранять тебя.

Соён кивнула, как будто это было совершенно логично. Потом ее глазки начали слипаться. Шок, усталость и сытость брали свое. Через минуту она уснула, сжав в руке край одеяла.

Минхо и Хёнджин смотрели на нее.—Что будем делать? — тихо спросил Минхо.—Что значит «будем»? — Хёнджин не отвел взгляда от спящего ребенка. — Я буду делать то, что делал последние три года. Выживать. И охранять. Теперь еще и ее.—Но она не может оставаться здесь! Среди… этого.—А где может? — наконец Хёнджин посмотрел на него. В его глазах была та же неизбывная усталость, что и утром. — Там, где люди вроде Сынмина? Или там, где ее просто не прокормят, потому что лишний рот? Здесь у нее есть еда. Кров. И… — он запнулся. — И монстр, который не даст ее съесть другим монстрам. Это больше, чем есть у большинства в этом мире.

Он был прав. Убедительно, невыносимо прав. Минхо смотрел на спящую девочку, на этого странного, страдающего мертвеца, который только что спас ребенка, и на свои руки, которые все еще помнили холод его прикосновений. Границы между «нашим» и «их», между «правильным» и «вынужденным», окончательно расплылись, превратившись в мучительный, серый туман. И в центре этого тумана было теперь три бесприютные души: солдат, потерявший все, король без королевства и девочка, у которой больше не было родителей. Связанные одним самолетом, одной бедой и одной немыслимой, хрупкой надеждой, которую даже нельзя было назвать словом.