ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ТЕПЛО И ПЕПЕЛ

Чай оказался пакетированным, каким-то фруктовым, с давно выветрившимся ароматом. Они пили его молча, сидя напротив друг друга за складным столиком, и этот бытовой ритуал казался самым невероятным приключением из всех, что выпадали на их долю. Хёнджин держал кружку обеими руками, как бы согревая ладони о ее стенки, хотя тепло он вряд ли чувствовал. Он просто смотрел на поднимающийся пар, а потом на Минхо поверх края керамики.

— Я не помню, когда последний раз просто пил чай, — сказал Минхо, и голос его прозвучал неожиданно громко в тишине. — Всегда на ходу. Всегда с оглядкой. Всегда... чтобы взбодриться перед вылазкой или забыться после.

— А я не помню, когда пил его с кем-то, — отозвался Хёнджин. Он поставил кружку. — После всего этого началось... я либо был один, либо окружен ими. Но это не считается.

«Ими». Он не называл их зомби, нежитью, тварями. Просто «они». Как будто отдалял от себя, но и признавал родство. Минхо это заметил.

— Ты скучаешь по людям? — спросил он, уже зная, что ответ будет сложным.

Хёнджин задумался, его пальцы медленно водили по гладкому пластику стола.—Я скучаю по шуму, — наконец сказал он. — По настоящему шуму. Не по вою или выстрелам. А по смеху из открытого окна. По гудению моторов в пробке. По крикам уличных торговцев. По музыке из чьих-то наушников, которая прорывается наружу. Это был фон. Шум жизни. Теперь фон — тишина. Или звуки смерти. А тишина... она тяжелее любого шума. Она давит.

Минхо кивнул. Он понимал. Тишина безопасной зоны тоже была гнетущей — это была тишина страха, подавленных рыданий, приглушенных споров.—Я иногда включал радио на старых частотах, — признался Минхо. — Просто чтобы слышать шипение. Иногда в нем мерещились голоса. Песни. Даже если это была галлюцинация.

— Умная тактика, — Хёнджин почти улыбнулся. — Обманывать мозг, пока он не съел сам себя от одиночества.

Чай остыл. Сумерки за иллюминаторами сменились густой, бархатной тьмой. Делать было нечего. Спать не хотелось, но энергия дня, насыщенного шоком, страхом и странной нежностью, иссякла. Ритуал отхода ко сну в таких условиях казался новым вызовом.

Хёнджин встал первым. Он подошел к ряду кресел и начал их сдвигать, отстегивая ремни и складные столики. Его движения были эффективными, привыкшими к хозяйству в этом стальном убежище. Вскоре из четырех кресел первого класса получилось подобие широкого ложа. Он принес одеяла — то самое, новое, из магазина, и еще пару старых, — и постелил их.

— Здесь будет... менее неудобно, — сказал он, не глядя на Минхо. В его голосе снова появилась та самая неуверенность, щемящая неловкость. Предложение разделить ложе было куда более интимным, чем поцелуй. Поцелуй можно было списать на порыв, на безумие. Сон рядом — это осознанное решение.

Минхо подошел. Он смотрел на это импровизированное спальное место, затем на Хёнджина. Тот стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в пол, будто ожидая отказа.—Боишься, что я замерзну? — спросил Минхо, пытаясь снять напряжение шуткой.—Боюсь, что тебе приснится что-то плохое, — тихо ответил Хёнджин. — А рядом не будет никого, кто мог бы... я не знаю. Не разбудить. Но просто быть рядом.

Минхо снял сапоги и разгрузку, оставив только темную футболку и брюки. Он лег на край, ближе к проходу. Поверхность кресел была неровной, но это действительно было лучше, чем один диван. Хёнджин погасил газовую лампу, оставив только маленький светодиодный фонарик, приглушенно светивший из кабины. В полумраке он лег рядом. Он лежал на спине, вытянувшись по стойке «смирно», оставив между ними почти полметра пространства. Он не дышал. Он просто лежал, как монумент.

Прошло несколько минут. Минхо ворочался, пытаясь найти удобное положение. Он слышал, как за стенкой самолета где-то скребется что-то маленькое, вероятно, крыса. Потом он услышал другой звук — тихий, почти неслышный скрежет зубов. Он повернул голову. Хёнджин лежал с закрытыми глазами, но его челюсти были судорожно сжаты, а пальцы впились в край одеяла.

— Что? — прошептал Минхо.—Ничего. Голод. Он всегда хуже ночью. Как зубная боль, — сквозь зубы выдавил Хёнджин. — Не обращай внимания.

Минхо не стал. Но он медленно, давая тому время отпрянуть, протянул руку под одеялом. Нашел его руку. Холодную, с тонкими, сильными пальцами. Он просто положил свою ладонь поверх его кулака, не пытаясь разжать.

Хёнджин вздрогнул всем телом, как от удара током. Скрежет зубов прекратился.—Что ты делаешь? — его шепот был полон немого изумления.—Грею, — так же тихо ответил Минхо. — У меня тепло. Много. Можешь взять немного.

Он чувствовал, как под его ладонью мускулы в руке Хёнджина сначала напряглись до каменной твердости, а потом начали медленно, трясуще расслабляться. Кулак разжался. Пальцы высвободились и неуверенно, будто слепые, переплелись с его пальцами. Холод впивался в кожу, но Минхо не отдернул руку. Он просто держал.

Через некоторое время Хёнджин повернулся на бок, лицом к нему. В тусклом свете его черные глаза были просто глубокими тенями.—Это опасно, — прошептал он. — Я могу привыкнуть.—И что? — Минхо почувствовал странную, усталую дерзость. — Ты уже нарушил все свои правила. Привычка — мелочь.

Хёнджин ничего не ответил. Он просто сдвинулся ближе, сократив расстояние между ними до сантиметров. Он не обнимал Минхо. Он просто лег рядом, лбом почти касаясь его плеча, а их сплетенные пальцы лежали между ними, как хрупкий мост между двумя мирами — теплым и холодным, живым и застрявшим где-то посередине. И так, в этой неловкой, неестественной, но невероятно искренней позе, они и провалились в сон. Минхо — в тяжелый, бессонный полудрема, из которого он выскальзывал каждый час, каждый раз чувствуя рядом ледяное присутствие и крепче сжимая холодные пальцы в своих. Хёнджин — в подобие забытья, где голод отступал, замещаясь одним-единственным, новым ощущением: где-то рядом бьется горячее, живое сердце. И это было сильнее любого инстинкта.

---

Тем временем, в бункере «Анкор», ночь тоже не принесла покоя.

Чанбин не спал. Он сидел на ящиках с патронами в оружейной и насухо протирал одну и ту же разобранную винтовку. Ткань в его руках ходила по металлу с яростным, монотонным шипением. Его мысли были там, в «серой зоне», в аптеке, которую он знал только по координатам на карте. Он представлял это в деталях: Сухо, отступающий, кричащий, падающий. Минхо, стреляющий, его лицо в последний миг перед тем, как он скрылся в неизвестность. В его воображении это было эпично, кроваво, громко. Реальность, скорее всего, была тише, грязнее и банальнее. Но он не мог думать о банальности. Ему нужна была ярость, чтобы не чувствовать вины. Вины за то, что не был там. За то, что жив.

В углу, за заставленной приборами панелью, Ким Сынмин проводил свой эксперимент. Он достал из холодильника маленький образец ткани — кусочек кожи, взятый у «тихого» зомби, убитого на периметре неделю назад. Ткань была серой, безжизненной. Он капнул на нее разными реактивами, наблюдая под микроскопом за отсутствием какой-либо реакции. Его мысли были далеки от эмоций. Он думал о вирусе, о мутации, о том, можно ли обратить процесс вспять. Смерть Сухо была трагической потерей единицы боевой силы. Исчезновение Минхо — потерей ценных наблюдательных данных и тактического ресурса. Его мозг, скованный железными тисками логики, преобразовывал боль в холодные, чистые вопросы. «Почему Хёнджин (о нем он думал как об «образце Альфа») сохранил когнитивные функции? Что подавляет репликацию вируса в нейронах? Можно ли это воспроизвести?» В этих вопросах не было места другу, который мог быть сейчас мертв. Только объект исследования, который ускользнул.

Ли Феликс дежурил на верхнем наблюдательном пункте, у щели в стене, выходившей на мертвый город. Он кутался в потертый плед, доставшийся ему от какой-то старой женщины, умершей в первую зиму. В руках он вертел пустой фантик от конфеты, найденный в рюкзаке Сухо после... после. Фантик был ярко-синим, с веселым кроликом. Феликс смотрел на огни безопасной зоны — редкие, тусклые, экономичные — и вспоминал огни Сеула. Неоновые реки, светящиеся окна небоскребов, разноцветную подсветку мостов. Он вспоминал запах жареных блинов с улицы Мёндон, толчею на станции Каннам, смех девушек, выходящих из клубов. Он вспоминал не конкретных людей, а само ощущение жизни — беззаботной, шумной, слегка наивной. Теперь все стало тихим, осторожным, серым. Сухо олицетворял для него последние остатки того громкого смеха. А Минхо... Минхо был тем, кто всегда стоял сбоку, молчаливый и надежный, как стена. И теперь эта стена дала трещину. Феликс боялся, что если она рухнет, то за ней окажется только пустота, в которой уже нет места ни воспоминаниям о кроликах на фантиках, ни теплу плеча друга в ночной дозор.

Ян Чонин, самый младший, пытался спать на своей койке, но у него не получалось. Он смотрел на фотографию, приколотую над изголовьем. Они все там были: Чан, Чанбин, Сынмин, Феликс, Джисон, Сухо, Минхо и он сам. Сделано за месяц до Паления, на дне рождения Феликса. Все дурачились, корчили рожи, обнимались. У Сухо была размазана по щеке тортовая кремовая розочка. Минхо стоял чуть в стороне, с редкой, но настоящей улыбкой. Чонин верил, что эта улыбка вернется. Он верил в истории, которые читал в старых книгах, — о героях, преодолевающих немыслимые препятствия. Минхо для него был таким героем. А герои не пропадают просто так. Они уходят в тень, чтобы подготовиться к великому возвращению. Он закрыл глаза и представлял, как Минхо пробирается сквозь руины, сильный и невредимый, неся в себе какую-то важную тайну, которая спасет их всех. В этой наивной вере была его защита. Она не давала ему видеть то, что видели остальные: хрупкость их положения, случайность смерти, леденящий ужас неизвестности.

Каждый из них тонул в своем море воспоминаний и страхов. Каждое воспоминание о прошлом мире было одновременно якорем и кинжалом — оно напоминало, ради чего они держатся, и показывало, как безвозвратно все утрачено. А в центре этой бури эмоций лежала простая, неразрешимая загадка: что случилось с Ли Минхо? И был ли у них моральный право продолжать жить своей осторожной, серой жизнью, пока он, возможно, сражался за свою в кромешной тьме? Ответа не было. Была только долгая ночь, скрип протираемого металла, тихий шелест фантика, холодный блеск микроскопной линзы и детская вера, теплящаяся в темноте.