ГЛАВА ВОСЬМАЯ. НЕВИДИМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ

Минуты, проведенные в оцепенении, тянулись, как часы. Минхо сидел, прижав ладони к лицу, словно пытаясь стереть с губ следы того ледяного, мятного прикосновения. Внутри все перевернулось и застыло. Страх превратился в странное, вибрирующее недоумение. Он должен был чувствовать отвращение. Панику. Гнев. Но вместо этого в нем звучал только тихий, назойливый вопрос: «Почему?»

Почему это было так... нежно? Почему в глазах Хёнджина перед поцелуем он увидел не голод, а отчаянную, ребяческую мольбу? Почему его собственная реакция была не яростью, а шоком, граничащим с оцепенением?

Он встал. Ноги были ватными. Он подошел к шторке, отделявшей кабину. За ней была полная тишина. Ни шороха, ни дыхания. Минхо сглотнул, почувствовав сухость во рту. Он отодвинул тяжелую ткань.

Хёнджин сидел в кресле второго пилота, отвернувшись к черному лобовому стеклу, в котором отражались лишь тени салона. Он был скрючен, обхватив себя руками, будто замерзал. Его поза кричала о таком мучительном стыде и самоотвращении, что Минхо на миг забыл о своем собственном смятении.

— Хёнджин, — тихо произнес он, не решаясь войти дальше.

Тот вздрогнул, но не обернулся.—Уйди, — его голос был сдавленным, глухим. — Я... я не контролирую. Это книга. Эти глупые слова... они засели в голове. Как вирус.—Какая разница? — Минхо сделал шаг внутрь. Кабина была тесной, пахло старым пластиком и озоном. — Ты сказал, что любовь — болезнь. Ты что, думаешь, я этого не понимаю? Мы все здесь больны. Страхом. Одиночеством. Ты просто подцепил другую бациллу.

Хёнджин резко обернулся. Его лицо в полумраке было искажено гримасой, в которой смешались боль и злость.—Ты ничего не понимаешь! Моя «бацилла» может убить тебя! Не укусом, не когтями. Она... она разъедает изнутри все, что меня держит. Все правила! Я три года выстраивал стену между тем, кто я есть, и тем, кем стал. Камень за камнем. А теперь... теперь я готов разобрать ее голыми руками, потому что мне кажется, что за ней светит солнце. Но солнца там нет, Минхо! Там только я. Мертвый. Холодный. С пустотой внутри, которая хочет притвориться, что она может любить!

Он говорил яростно, с надрывом, и его холодные пальцы впились в подлокотники кресла, оставляя вмятины на поношенной коже.

Минхо слушал. И снова, сквозь шквал слов, он видел не монстра. Он видел мальчишку, который боится собственной тени. Который только что совершил непростительный, с его точки зрения, проступок. Который теперь ждал наказания. Отторжения.

Минхо медленно опустился на корточки рядом с креслом, чтобы быть на одном уровне.—А если я скажу, что стена уже не нужна? — прошептал он. — Что камни давно осыпались, и ты просто боялся посмотреть по ту сторону.

Хёнджин смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них мелькнуло что-то дикое, неподдельное — надежда, смешанная с ужасом.—Ты... ты не боишься?—Боюсь, — честно признался Минхо. — Но не тебя. Я боюсь этой... пустоты, о которой ты говоришь. Потому что я знаю, как она выглядит. Я видел ее в зеркале после смерти Сухо. И знаешь что? В твоих глазах ее нет. Там есть боль. И голод. И этот дурацкий роман. И... и тот поцелуй.

Он сам удивился своим словам. Но они были правдой. Этот ледяной, неумелый поцелуй был первым за три года жестом, который не имел ничего общего с выживанием, с насилием, со страхом. Он был абсурдным, невозможным, пугающим. Но он был жестом. А не рефлексом.

Хёнджин медленно, будто боясь спугнуть момент, поднял руку. Его пальцы снова коснулись щеки Минхо. На этот раз не для того, чтобы повернуть его лицо. Просто прикосновение. Исследование. Он провел кончиками пальцев по скуле, к уголку губ.—Ты теплый, — прошептал он с изумлением, как будто обнаружил невероятный научный факт. — И твоя кожа... она живая. Она отзывается.

Минхо не отстранился. Он позволил этому ледяному прикосновению скользить по своей коже, вызывая мурашки. Это было странно. Непривычно. Но не отталкивающе. Была в этом какая-то щемящая неловкость, как у подростков на первом свидании. Абсурд.

Хёнджин наклонился ближе. Его дыхание (если это можно было так назвать — легкое движение воздуха) пахло мятой и холодом.—Это безумие, — прошептал он, уже почти касаясь губами его кожи. — Нас наверняка кто-то читает. Где-то там, в другом, целом мире. Сидит такой... читатель. Или писатель. И выдумывает эту историю. Самую нелепую из всех возможных. Мертвец и солдат. Поцелуй в конце света.

Минхо не выдержал. Из его груди вырвался короткий, нервный смешок. Звук был таким неожиданным в этой могильной тишине, что он сам испугался.—Фанфик, — хрипло выдохнул он. — Получается, мы персонажи чьего-то фанфика. Самого мрачного и бестолкового на свете. С рейтингом «18+» и кучей предупреждений: «зомби-апокалипсис», «насилие», «нездоровые отношения»...

Хёнджин отодвинулся, глядя на него с неподдельным, чистым удивлением. А потом на его лице, впервые за все время, появилось что-то, что безошибочно можно было назвать улыбкой. Слабой, кривой, печальной, но улыбкой. Она преобразила его мертвенное лицо, сделала его почти... живым.—Главный герой еще и шутит, — пробормотал он. — Значит, сюжет точно идиотский. Драмы не хватает.

— Драмы? — Минхо поднял брови. — Мой лучший друг съеден, я в плену у зомби-мафиози с эстетическим чутьем, который кормит меня лапшой и цитирует подростковые романы. Какая еще драма нужна этому воображаемому писателю? Он что, хочет, чтобы мы тут еще и сексом занялись среди этих кресел, под одобрительные взгляды твоих подчиненных-кассиров?

Слова сорвались с его языка, неся в себе всю накопленную истерику, абсурд и нервное напряжение. Он сказал это — и тут же осекся, почувствовав жаркий стыд, заливший щеки. Но Хёнджин не рассердился. Он замер, его черные глаза стали серьезными, почти аналитическими.—С точки зрения структуры повествования... это была бы закономерная кульминация, — произнес он задумчиво, с наигранной серьезностью, которая тут же обернулась новой, чуть более уверенной улыбкой. — Но наш писатель, кажется, любит долгий ангст и психологические терзания. Так что, пожалуй, пока обойдемся.

Он снова приблизился. На этот раз без дрожи, без паники. С каким-то новым, обретенным пониманием. Их губы встретились снова. Второй поцелуй был другим. Менее отчаянным, более осознанным. Все еще холодным, все еще странным. Но теперь в нем была осторожная взаимность. Минхо приподнял голову, отвечая на давление. Его губы были теплыми, живыми. Контраст был ошеломляющим, почти болезненным. Как прикосновение к лезвию, которое не режет, а лишь холодит кожу.

Хёнджин вздохнул — странный, прерывистый звук — и его рука обвила затылок Минхо, пальцы вцепились в волосы. Поцелуй углубился, стал менее неумелым, более настойчивым. В нем проснулась та самая память, о которой он говорил. Смутная, но настоящая. И та самая «болезнь», которая заставила отбросить все правила.

Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух (точнее, перевести дух пришлось Минхо), их лбы соприкоснулись. Хёнджин был холодным, как мраморная плита.—Значит, так, — прошептал Хёнджин, его голос был хриплым, но твердым. — Мы — персонажи идиотского фанфика. У нас нет будущего. Нет шансов. Мы обречены с самой первой строки.—Зато с хорошим сюжетным поворотом, — парировал Минхо, и его собственный голос звучал сипло и непривычно.—И с претензией на глубину, — кивнул Хёнджин. — Значит, будем играть свои роли до конца. Как написано.

Он поцеловал его снова. Коротко, почти нежно. А потом отстранился и встал, протянув Минхо руку, чтобы помочь ему подняться с пола.—А теперь пойдем. Наш невидимый читатель, наверное, устал от эмоциональных качелей. Пора сделать паузу. И, возможно, выпить чаю. Если этот наш «автор» не забыл добавить в сюжет заварку.

Минхо взял его руку. Холодная, сильная хватка. Он позволил поднять себя. И в этот момент, глядя в темные глаза того, кого мир считал монстром, он подумал, что, возможно, это и есть самая странная и самая честная вещь, случившаяся с ним после конца света. Они были абсурдом. Болезнью. Ошибкой. Но в этом хаосе они нашли друг друга. И если это чей-то вымысел, то, черт возьми, пусть этот невидимый писатель несет ответственность за то, что будет дальше. Им же, персонажам, оставалось только проживать этот бредовый сюжет шаг за шагом, поцелуй за поцелуем, до самой последней, бессмысленной или, может быть, единственно верной точки.