ГЛАВА СЕДЬМАЯ. БОЛЕЗНЬ ПОД НАЗВАНИЕМ «Я»

Вечер начался с ритуала, который казался еще более призрачным и вымученным, чем все предыдущие. Хёнджин встал из своего кресла, взял со стола новую зубную щетку и тюбик пасты. Он проделал это с таким сосредоточенным видом, будто готовился к сложной хирургической операции. Минхо наблюдал, как он идет в туалет, слышал звук воды и ровное, методичное скрежетание щетки о зубы. Длилось это долго, слишком долго для обычной гигиены. Это было отчаянное стирание. Стирание вкуса мозга, запаха смерти, самого факта инаковости.

Потом он вернулся, поставил на стол канистру с чистой водой, которую накачал из подземного резервуара аэропорта.—Для лапши, — коротко пояснил он, кивая на упаковки. — Кипятить будем.

Он взял походный газовый баллон и маленькую складную горелку, поставил на нее алюминиевый чайник. Синий огонек с легким шипением оживил полумрак салона. Хёнджин сел напротив, уставившись на пламя. Его лицо в его свете казалось высеченным из бледного мрамора. Но в глазах, отражавших огонь, было что-то новое. Не ярость, не голод, не пустота. Что-то глубоко запрятанное и тревожное.

Минхо ел лапшу, когда она была готова. Горячий бульон, соленый и искусственный, согревал изнутри. Хёнджин не притронулся к еде. Он просто смотрел, как Минхо ест. Как он осторожно дует на ложку, как двигаются мышцы его шеи при глотании. Взгляд был таким интенсивным, что у Минхо пересохло в горле.

— Сколько тебе лет? — спросил Минхо, чтобы разорвать это невыносимое молчание. Вопрос вырвался сам, глупый и бытовой в их кошмарной реальности.

Хёнджин моргнул, будто возвращаясь из далекого путешествия.—Двадцать пять, — ответил он. — Был. Когда это случилось. Теперь… не знаю. Время для меня течет иначе. Иногда день длится вечность. Иногда месяц пролетает, как минута. — Он помолчал. — А тебе?

— Двадцать шесть.—Значит, ты старше, — произнес Хёнджин, и в уголке его рта дрогнула едва уловимая тень того, что могло бы быть улыбкой. Призрачной и печальной. — Всегда хотел, чтобы у меня был старший брат. Который бы знал, что делать.

Минхо отложил пустую кружку.—А у тебя… семья?—Была. Мать. Отец рано умер. Мать… я не нашел. В первые дни. Потом уже искать было бесполезно. — Он говорил монотонно, но пальцы сжались в кулаки. — Друзья… те, с кем я работал, либо сдохли, либо стали ими. — Он кивнул в сторону иллюминатора, в темноту. — Осталось только то, что в голове. Воспоминания. Они как книги в библиотеке сгоревшего дома. Ты помнишь, что они были, но перечитать не можешь. Только обугленные обложки.

Он потянулся к стопке книг, взял ту, что с романтической обложкой — девушка с печальными глазами. «Делириум» Лорен Оливер.—Нашел это в магазине полгода назад. Читал. И перечитывал. Здесь про мир, где любовь — это болезнь. Инфекция. От которой лечат принудительно. — Он открыл книгу на закладке, прошелся пальцем по строчкам. Его голос, тихий и хриплый, зазвучал иначе, приобрел странную, почти поэтическую плавность: — «Я целую его, и это похоже на падение и полет одновременно. Как если бы мир перевернулся с ног на голову, и вдруг ты понимаешь, что все это время стоял неправильно». — Он закрыл книгу. — Глупо, да? Роман для девочек-подростков. Но в этой глупости… есть правда. Любовь — это болезнь. Она сносит крышу. Лишает рассудка. Заставляет делать то, что противоречит всем инстинктам выживания.

Он поднял глаза на Минхо. И в этот момент Минхо увидел это. Не просто интерес. Не просто жалость или странную симпатию. Он увидел то, что должно было быть невозможным. То, что пробилось сквозь лед и смерть, сквозь голод и одиночество. Осознание ударило Минхо, как ток. Хёнджин это понял. Понял, что происходит с ним самим. И это открытие было для него не радостью, а ужасом.

Минхо резко встал, отнес свою посуду к раковине, вымыл ее с лихорадочной тщательностью. Его руки дрожали. Он вытер кружку насухо, поставил на место. Потом сел обратно на диван, прижавшись в угол, как можно дальше. Он старался дышать тише, не двигаться, раствориться. Страх был знакомым, но его природа изменилась. Это был уже не страх быть съеденным. Это был страх перед этой тихой, пронзительной катастрофой в глазах другого.

Прошел час. Может, два. Минхо сидел, уставившись в свои колени, чувствуя, как каждый нерв натянут как струна. Он слышал, как Хёнджин перелистывает страницы книги. Слышал тихое, прерывистое дыхание, которое у того иногда сбивалось, будто от приступа боли.

Потом шаги. Мягкие, почти неслышные по ковровому покрытию. Хёнджин остановился перед ним. Минхо не поднимал головы. Он видел только его ноги в темных штанах.

Тень наклонилась. Холодные пальцы, удивительно нежные, коснулись его подбородка и заставили поднять лицо.

Минхо вздрогнул, но не отдернулся. Он был парализован. Не страхом. Шоком. Глаза Хёнджина были огромными, черными и бездонными. В них плавился лед, и сквозь трещины пробивалось что-то мучительно живое, ранимое и пугающее в своей наготе. В них читался вопрос, мольба и отчаянная решимость нарушить последнее табу.

— Я не должен, — прошептал Хёнджин, и его голос дрогнул. — Это ошибка. Болезнь. Я знаю. Но библиотека горит… и я хочу спасти хоть одну книгу. Самую красивую. Даже если обожгу руки.

Его пальцы скользнули по щеке Минхо, к виску, задевая край волос. Прикосновение было ледяным, но там, где оно касалось кожи, оставалось жгучее, странное ощущение. Это не было похоже на прикосновение человека. Но и на прикосновение монстра — тоже.

Хёнджин наклонился ближе. Минхо замер. Он чувствовал холод, исходящий от его кожи, слышал тихий, неровный звук, который не был ни дыханием, ни рычанием. Он видел, как те самые черные глаза медленно закрываются, в последнем акте капитуляции перед этой «болезнью».

Их губы встретились.

Поцелуй был холодным. Сухим. Сначала просто касание. Потом давление. В нем не было страсти живого человека. В нем была отчаянная, исступленная нежность утопающего, хватающегося за соломинку. Губы Хёнджина были мягкими, но неподвижными, будто он забыл, как это делается, и просто повторял то, что видел в фильмах или читал в книгах. Потом появилась едва уловимая дрожь. И вкус. Мятный, от зубной пасты, и под ним — сладковато-металлический привкус чего-то чужого, нечеловеческого.

Минхо не отвечал. Он был в оцепенении. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Зомби. Поцелуй. Холод. Книга про любовь как болезнь. Горящая библиотека. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, сердце колотится где-то в горле.

Хёнджин оторвался так же внезапно, как и начал. Он отпрянул, глаза широко раскрылись, в них бушевала паника и стыд. Он поднес руку к своим губам, будто проверяя, не сжег ли он их.—Прости, — выдохнул он, и это слово прозвучало как предсмертный хрип. — Я… я не…

Он не закончил. Резко развернулся и почти побежал к кабине пилотов, захлопнув за собой шторку.

Минхо остался сидеть один, прикасаясь пальцами к своим губам. Они горели. Но не от страсти. От шока. От ледяного прикосновения и от того странного, инопланетного вкуса, который въелся в кожу. В салоне пахло лапшей, пылью и мятой. И тишина, которая накрыла его теперь, была самой громкой из всех, что он когда-либо слышал. В ней звенело немое эхо только что случившегося невозможного. Болезни. Падения. И полета в бездну, где не было ничего знакомого, даже страха в его привычном понимании. Только леденящая, непостижимая пустота, в центре которой трепетало одно-единственное, невероятное осознание: его только что поцеловал мертвец. И в этом поцелуе было больше человечности, чем во всем, что Минхо видел за последние три года.