ГЛАВА ШЕСТАЯ. ИНСТИНКТ И ПРАВИЛА

Тишина после той ночи была иной. Она не была пустой. Она была насыщенной, густой, как кисель, в котором тонули непроизнесенные слова и не заданные вопросы. Хёнджин, казалось, погрузился в еще более глубокое молчание. Он больше не слушал музыку. Он сидел в своем кресле и смотрел в одну точку, а пальцы его левой руки медленно, с невероятной сосредоточенностью, терли ладонь правой. Ту самую, которую разрезал ножом.

Минхо, сидя на краю своего дивана и глядя в мутное стекло иллюминатора на унылый рассвет, украдкой наблюдал за этим движением. И замер. Там, где вчера была темная, липкая рана, зиявшая странной жидкостью, теперь оставался лишь тонкий, розоватый шрам. Не свежий, не кровянистый. А будто заживший несколько недец назад. Это было невозможно. Но это было.

«Он все знает», — пронеслась в голове Минхо ледяная мысль. «Он слышал. Чувствовал. Он не обычный зомби. Он что-то другое. Мутация. Ошибка. И я заперт с ним».

Он не осознал, что произнес это вслух. Или не вслух? Может, просто так ярко подумал, что это стало почти материальным? Хёнджин прекратил тереть ладонь. Медленно, будто с большим усилием, повернул голову. Его черные глаза, лишенные блеска, уставились на Минхо. В них не было ни гнева, ни упрека. Была усталая, почти научная констатация факта.

— Ты шумишь, — произнес Хёнджин тихо. Его голос был похож на скрип ржавых петель. — Внутри черепа. Мысли… они вибрируют. Особенно громкие. Страх. Вина. Обман. Они пахнут громче крика.

Минхо похолодел. Он не мог пошевелиться. Это было страшнее любой угрозы. Это было нарушение последнего рубежа приватности.—Ты… читаешь мысли?—Нет, — Хёнджин отвернулся, снова уставившись в пустоту. — Я чувствую… помехи. Как статику на радио. Твоя статика сейчас очень громкая. И пахнет предательством. Не моим. Твоим. По отношению к себе.

Он встал. Движение было плавным, но в нем чувствовалась скованность, будто каждую секунду он сдерживает какую-то бурю под кожей. Он прошелся по салону, его пальцы нервно постукивали по спинкам кресел. Он остановился напротив Минхо, спиной к нему, глядя на холодильник.

Минхо видел, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью, как сжались кулаки. Он видел, как голова Хёнджина слегка наклонилась, будто он принюхивался. К нему. К живому, теплому, пульсирующему кровью телу, сидящему в трех шагах.

В воздухе повисло что-то животное, первобытное. Хёнджин медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было искажено не оскалом, а страшным внутренним усилием. Челюсти были сжаты так, что выступили бугры на скулах. В черных глазах бушевала война. Голод против воли. Инстинкт против памяти. Минхо замер, парализованный, понимая, что сейчас может стать свидетелем того, как эта хрупкая оболочка контроля треснет.

— Не… двигайся, — выдавил из себя Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме ледяного спокойствия — хриплое, звериное напряжение. — Не дыши… так громко.

Минхо затаил дыхание. Он видел, как зрачки Хёнджина, и так черные, будто расширились, поглощая остатки разума. Он видел, как тот сделал едва уловимый шаг вперед, рука непроизвольно согнулась в локте, пальцы сгруппировались, будто готовясь схватить, разорвать.

И тогда Хёнджин резко, с надрывным, сиплым звуком, похожим на кашель, развернулся. Он почти побежал к холодильнику, рывком открыл его. Он не стал искать тушенку или молоко. Его рука нырнула вглубь, в нулевую зону, и вытащила оттуда что-то завернутое в толстый полиэтилен. Что-то размером с небольшую дыню.

Он сорвал пленку. И Минхо увидел.

Мозг. Коровьи мозги, серо-розовые, с извилинами, покрытые тонкой пленкой и застывшей кровью. Они смердели сырым мясом и чем-то медным, железистым.

Хёнджин, не глядя на Минхо, поднес эту массу ко рту. И впился в нее. Не откусывал. Впился зубами, как дикий зверь. Раздался влажный, чавкающий звук. Липкие куски отделялись, он жадно глотал, не пережевывая как следует, слюна с розоватыми прожилками стекала по его подбородку. Он ел стоя, сгорбившись над своей добычей, глаза были прищурены, но не в экстазе, а в мучительном облегчении, будто утолял жгучую, невыносимую боль. Это не было похоже на человека, принимающего пищу. Это был акт утоления самой базовой, самой отвратительной потребности.

Минхо смотрел, и его охватила волна тошноты. Он сглотнул ком, вставший в горле, и отвернулся к иллюминатору, но образ врезался в сетчатку: мертвец, пожирающий сырые мозги, чтобы не сожрать живого человека.

Звуки прекратились. Послышался скрип крана и шум воды. Минхо обернулся. Хёнджин стоял у раковины, тщательно, с тем же болезненным педантизмом, мыл лицо и руки. Потом завернул остатки в полиэтилен и выбросил в пакет для отходов. Он был снова спокоен. Лицо очищено от следов трапезы и эмоций. Только глаза… в них еще тлели угольки не утихшей полностью бури, но теперь они были прикрыты привычной завесой отрешенности.

Он повернулся к Минхо. Его взгляд был тяжелым, усталым, лишенным всяких оправданий.—Вот так, — хрипло сказал он. — Вот чем я питаюсь, чтобы не питаться тобой. Не всегда коровьи. Иногда свиные. Иногда… другие. Это утоляет голод. На время. Ты понял теперь?

Минхо кивнул. Слов не было. Было только острое, режущее понимание и жгучий стыд за тот ужас, который он почувствовал минуту назад. Хёнджин боролся. Ежесекундно. И его борьба была в тысячу раз уродливее и страшнее, чем все, что приходилось переживать Минхо.

— Я не читаю твои мысли, — повторил Хёнджин, садясь в свое кресло и закрывая глаза. — Но перестань шуметь. Или в следующий раз моя воля может не выдержать. А коровьих мозгов у меня больше нет.

---

Тем временем, в безопасной зоне «Анкор», в подвальном бункере, атмосфера была сдавленной, как перед грозой. Воздух пах дезинфекцией, порохом и дешевой тушенкой из пайка.

Бан Чан сидел за столом, заваленным картами и рапортами, и сжимал в кулаке спутниковый телефон. Экран все еще светился последним сообщением от Минхо. Лицо Чана было каменным, но в глазах бушевали демоны.

Чанбин, массивный и угловатый, как скала, бил кулаком в стальную стену. Раз. Другой. На костяшках выступила кровь.—«Безопасен»! — рычал он, с силой выплевывая каждое слово. — «Не ищите»! Что за бред?! Сухо сдох, а он «безопасен»?! Где?! В жопе у какого-нибудь мутировавшего выблядка, который сожрет его завтра?!—Чанбин, хватит! — голос Чана прозвучал резко, но без реальной силы. Он сам был на грани.—Хватит? Сухо был моим братом! Не по крови, но братом! — Чанбин повернулся к нему, глаза налились кровью. — И мы сидим здесь, жуем эту дрянь, — он пнул ногой открытую банку с безвкусной кашей из ячменя и сои, — и слушаем приказы этих ублюдков из командования, которые посылают нас на смерть за аспирин! А Минхо… Минхо где-то шляется!

Хан Джисон, сидя на верхней койке и чистя ногти кончиком складного ножа, бросил холодно:—Может, он и не шляется. Может, его взяли. И это сообщение — под дулом. Или того хуже… он один из них теперь. Тихий. С холодной кожей.

— Заткнись, Джисон, — прошипел Чанбин.

— Я лишь рассматриваю варианты, — парировал Джисон, не поднимая глаз. — Мы все знаем правила. Если напарник пал, а ты выжил — ты возвращаешься. Немедленно. Если не можешь — делаешь последний выстрел. Минхо не вернулся. И не сделал последнего выстрела. Он нарушил правило первое и второе. Что это значит по твоей логике, стратег? — Он бросил взгляд на Чана.

Бан Чан сглотнул. Правила. Они были высечены кровью и слезами за три года. Их нельзя было нарушать. Это был каркас, на котором держалось их выживание.—Это значит, — тихо сказал Чан, — что ситуация не по правилам. Минхо… он не стал бы нарушать без причины. Не такой.

— Причина — трусость, — огрызнулся Чанбин.—Или что-то, что мы не можем понять, — раздался спокойный голос из угла. Ким Сынмин сидел за своим импровизированным лабораторным столом, разбирая какой-то датчик. — Его сообщение лаконично. Код «М» подтверждает, что он в сознании и под давлением, но информация верна. Он видел смерть Сухо. Он в укрытии. Он не может выйти на связь. Это факты. Все остальное — эмоции. Эмоции — роскошь, которая нас убьет.

— Спасибо, робот, — проворчал Джисон. — Как приятно знать, что наши чувства тебе мешают.

— Они мешают принимать правильные решения, — невозмутимо ответил Сынмин. — Правильное решение сейчас — усилить наблюдение за границами «серой зоны» на участке, прилегающем к последним координатам Минхо. И ждать. Если он сможет — выйдет. Если нет… — он не закончил.

— Если нет, мы идем за ним, — твердо сказал Феликс, который до сих пор молча сидел, скрестив руки на груди. Его обычно солнечное лицо было мрачным. — Не всем отрядом. Малой группой. На разведку. Мы не оставляем своих. Это тоже правило. Главное.

— Правило для идиотов, — сказал Джисон, но без привычной едкости. Он просто констатировал то, во что все верили, но боялись признать вслух.

Бан Чан посмотрел на их лица: на ярость Чанбина, на цинизм Джисона, на холодный анализ Сынмина, на упрямую веру Феликса. Где-то наверху, на посту, молодой Чонин, наверное, тоже верил, что его герой вернется. Они были разными. Сломанными, злыми, напуганными. Но они были его. Его командой. Его ответственностью.

— Феликс прав, — наконец сказал Чан, вставая. — Но не сейчас. Сейчас мы ждем. Два дня. Сынмин будет мониторить эфир. Джисон, перепроверь все периметральные датчики. Чанбин… — он посмотрел на окровавленные кулаки друга. — Иди к медикам. Перевяжи. И выпей успокоительного. Нам нужна твоя сила, а не твоя ярость.

Он не стал добавлять, что сам не спал вторую ночь. Что в его ушах стоял несуществующий голос Сухо, смеявшийся над какой-то старой шуткой. Что сообщение Минхо было не утешением, а новой, более изощренной пыткой. Они ели свою безвкусную кашу, пили техническую воду, дышали спертым воздухом и подчинялись правилам — не для того, чтобы жить. А для того, чтобы не забыть окончательно, кем они были. Даже если это «кем-то» теперь был всего лишь набором инстинктов, страхов и смутной надежды, теплящейся где-то глубже, чем голод и отчаяние.

А в самолете, на краю мира, двое других существ — одно, балансирующее на лезвии бритвы между человеком и монстром, и другое, запертое в клетке из собственного выживания, — тоже соблюдали свои правила. Молчаливые, тяжелые, кровавые правила, единственная цель которых была проста: не сожрать друг друга до рассвета.