ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. КРОВЬ И КОНСЕРВЫ

Тишина в самолете после их возвращения была густой и неловкой. Минхо молча поставил рюкзак с лекарствами в угол, как будто это был трофей с поля боя, который теперь вызывал только стыд. Хёнджин стоял у иллюминатора, наблюдая, как сумерки окрашивают взлетную полосу в цвета синяка.

— Нам нужны вещи, — наконец произнес Хёнджин, не оборачиваясь. Его голос был ровным, деловым. — У тебя нет ничего, кроме оружия и запаха смерти. Это привлекает не тех. Есть место. Близко.

Минхо лишь кивнул. Протестовать? У него не было сил, а главное — аргументов. Он был обязан жизнью этому существу. Дважды. Это связывало крепче цепей.

Они вышли в сгущающиеся сумерки. Хёнджин вел его не по открытым пространствам, а через лабиринт служебных тоннелей под аэропортом, пахнущих плесенью и машинным маслом. Вынырнули они у задней стены огромного супермаркета, того самого, чьи рекламные щиты когда-то кричали о скидках на все. Теперь витрины были темными, а дверь для погрузки приоткрыта, будто кто-то ушел и забыл закрыть.

— Держись ближе. И не говори, — предупредил Хёнджин, прежде чем шагнуть внутрь.

Минхо замер на пороге. Его мозг отказывался обрабатывать картинку.

Супермаркет был освещен. Не электричеством, а десятками керосиновых ламп и свечей, расставленных на полках, кассовых лентах, в детских тележках. Их прыгающий свет отбрасывал гигантские, пляшущие тени. И в этом призрачном освещении магазин жил. Точнее, функционировал.

Между рядов медленно, с неровной, шаркающей походкой двигались фигуры. Они были в лохмотьях униформы продавцов, мерчандайзеров, охранников. Их лица были серыми, глаза мутными, у некоторых отсутствовали части щек или ушей. Они не рыскали в поисках добычи. Они… работали. Одна фигура в витрилевом жилете с безымянным значком безуспешно пыталась стереть невидимое пятно с полки тряпкой. Другая, бывшая кассирша с выбитым виском, стояла за своей кассой и монотонно, раз в минуту, нажимала пальцем на пустую клавишу. Скрип костей был единственным звуком.

Это был не хаос. Это был кошмарный балет, разучивший одно па и повторяющий его вечность. Мертвецы, застрявшие в петле последнего мирного дня своей смерти.

— Они… не нападут? — прошептал Минхо, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Нет. Они в трансе. Ритуал дает им иллюзию жизни. Нарушай тишину — выйдут из него, — так же тихо ответил Хёнджин. — Идем.

Они двинулись вглубь зала. Минхо заметил и других «покупателей». Парочка зараженных, держась за руки, бесцельно кружила у витрины с испорченными тортами. Старик-зомби в пижаме и тапочках неподвижно стоял перед отделом алкоголя. Мир мертвых, пародирующий мир живых, был в тысячу раз страшнее открытой агрессии.

Хёнджин подвел его к отделу с кемпинговым снаряжением, взял с полки большую пластиковую тележку. Колесо громко скрипнуло. Несколько голов в их сторону медленно повернулись. Мутные зрачки задержались на них, но не проявили интереса.

— Руку, — приказал Хёнджин, доставая из кармана небольшой складной нож.

Минхо инстинктивно отпрянул. Хёнджин вздохнул, будто устал от недопонимания. Он быстро провел лезвием по собственной ладони. Кожа рассеклась легко, почти беззвучно. Но крови… крови не было. Вернее, она появилась не сразу. Сначала показалась темная, почти черная жидкость, густая, как масло. Она сочилась медленно, не пульсируя. Запах был металлическим, сладковато-гнилостным, но без той острой ноты разложения, что витала вокруг других.

— Моя кровь… она другой. Она говорит им, что ты свой. Частично. Одурманивает их чутье. Быстро, — он схватил запястье Минхо и, прежде чем тот успел сопротивляться, размазал темную жидкость по его ладони, тыльной стороне кисти, запястью. Прикосновение было холодным, как у трупа. Кровь оказалась липкой и неприятно живой, будто ползала по коже сама. — Теперь тебя пахнет мной. И смертью. Но не жизнью. Не провоцируй их.

И они пошли по рядам, как самая странная семейная пара в мире, делающая самые странные покупки. Хёнджин методично складывал в тележку:

Четыре пачки сухарей, обертки которых давно выцвели.Консервы рыбные в помятых банках — горбуша, сайра.Пять литровых бутылок с водой, на которых уже вырос мох.Рулон туалетной бумаги, пыльный, но целый.Пачки чипсов, хрустящие при прикосновении, как осенние листья.Три банки тушеной говядины с надписью «Лучшее за 2022 год».Тетрапаки молока, удивительно тяжелые и непросроченные.Бутылки газировки, жидкость в которых давно выдохлась.Коробки лапши быстрого приготовления — пластиковые стаканчики с засохшими брикетами внутри.Несколько книг в мягких обложках, выбранных наугад: учебник по химии, роман о любви, сборник кроссвордов.Новые зубные щетки в блистере, зубная паста, засохшая на конце тюбика.Два банных полотенца с выцветшими логотипами отелей.Одна плоская подушка и стеганое одеяло в вакуумной упаковке, чудом не тронутое влагой.Наушники в коробке и древний mp3-плеер, батарейки в котором, вероятно, давно умерли.Пачка шариковых ручек и три толстые тетради в картонных обложках.

Тележка наполнялась призраками нормальной жизни. Каждый предмет был напоминанием о мире, которого больше не существовало. Минхо машинально помогал складывать, его пальцы, испачканные черной кровью, оставляли на упаковках темные пятна.

У касс их встретила та самая кассирша. Хёнджин подтолкнул тележку к ленте. Мертвая женщина с выбитым виском медленно, с жутким скрипом суставов, начала «сканировать» товары. Она водила пустой ладонью над каждой банкой, каждой пачкой, ее палец замирал в воздухе, будто нажимая на невидимый сканер. Минхо наблюдал, завороженный ужасом и нелепостью. Это длилось вечность. Наконец, она повернула к ним свое лицо и беззвучно пошевелила губами.

— Она ждет сумму, — тихо сказал Хёнджин. Он сунул руку в карман и вытащил несколько смятых, окровавленных бумажных купюр, оставшихся в его кармане с «той» жизни. Положил их на ленту. Кассирша взяла одну купюру, сунула ее в пустой ящик для денег и, после долгой паузы, с нечеловеческим усилием выдавила из себя звук, похожий на скрип двери:—С-спа-си-бо за по-ку-пку…

Минхо почувствовал, как его тошнит.

Они выкатили тележку через служебный выход. Холодный ночной воздух был пьянящим и чистым после спертой, парадоксальной атмосферы магазина. Обратный путь прошел в молчании, каждый был погружен в свои мысли.

В самолете Хёнджин зажег газовую лампу, и началась странная церемония обустройства быта.

— Разложи это, — сказал Хёнджин, указывая на тележку. — Как считаешь нужным.

Сначала Минхо отнес тетрапаки молока и банки с тушенкой в хвостовую часть, к маленькому холодильнику на батареях, который Хёнджин, видимо, где-то раздобыл и починил. Холодильник гудел, как умирающий шершень. Он аккуратно расставил банки на полках, почувствовав абсурдную гордость за этот крошечный островок порядка.

Потом разобрал остальное. Книги поставил на освободившееся сиденье. Гигиенические принадлежности отнес в туалет. Подушку и одеяло положил на свой диван. Еду, воду, лапшу сложил в импровизированную кладовку — ящик от аварийного снаряжения. Наушники и плеер положил на столик рядом с лампой. Ручки и тетради — рядом. Он делал все медленно, методично, как ритуал. Каждое действие было гвоздем, которым он пытался прибить к реальности свое шаткое присутствие здесь. Это было не просто раскладывание вещей. Это была попытка обжить клетку. Признать, что он может остаться здесь надолго.

Хёнджин наблюдал за ним, сидя в своем кресле пилота и рисуя что-то в одной из новых тетрадей. Его взгляд был тяжелым и оценивающим.

— Ты сделал это хорошо, — наконец произнес он, когда Минхо закончил и сел, вытирая чистые, но все еще липкие от его крови руки о брюки.

— Что? — Минхо не понял.—Не сломался. Там, в магазине. И здесь. Многие сломались бы, — Хёнджин отложил карандаш. — У тебя есть ядро. Твердое. Это хорошо. Потому что мягких здесь съедают. В прямом и переносном смысле.

Он встал, подошел к холодильнику, достал одну банку молока и одну банку тушенки. Поставил разогреваться на маленькую газовую горелку.—Мы будем есть. Ты — чтобы жить. Я — чтобы помнить вкус. И чтобы боль от голода была чуть меньше.

Он говорил это просто, без пафоса. Констатация условий их нового, абсурдного сосуществования. Пленника и тюремщика. Спасителя и спасенного. Двух одиноких душ, застрявших по разные стороны одной и той же черты, в странном доме из титана и воспоминаний, где молоко в холодильнике было таким же чудом, как и тот, кто его туда поставил.