ГЛАВА ТРЕТЬЯ. НЕСВОБОДА

Ночь впаяла в иллюминаторы самолета черную, непроглядную смолу. Тишина была не абсолютной — сквозь тонкий корпус лайнера пробивался далекий вой ветра, скрежет металла где-то в терминале, иногда — короткий, оборванный крик, терявшийся в просторах аэродрома. Но внутри салона стояла гробовая, давящая тишина.

Минхо не спал. Он лежал на импровизированном диване, закутавшись в одеяло, и дрожал. Дрожь шла изнутри, из самой сердцевины, где образовалась ледяная пустота. Холод был не только от ночного воздуха, просачивавшегося через щели. Он был из памяти. Из-под век, против его воли, выползали картины.

Им было по восемь. Они гоняли мяч на заброшенной парковке, и Сухо, смеясь, разбил коленку о ржавый бампер. Не плакал. Сказал: «Зато шрам будет крутой». И он был. Длинный, белесый, на смуглой коже.

Шестнадцать. Первая вылазка за стену безопасного района, еще до полного Падения. Нашли банку ананасов. Делили один кусочек на двоих, и сладкий сироп тек по пальцам. Сухо тогда сказал: «Главное — делить. Тогда выживем».

Два дня назад. Они чистили оружие в бункере. Сухо тихо насвистывал какую-то дурацкую песенку из старого мультика. Минхо бросил в него тряпкой. Тот только усмехнулся. «Скулишь, как щенок, Минхо-я».

А сегодня… сегодня он видел, как этот самый шрам, тот самый «крутой» шрам на колене, мелькнул в клубке тел, прежде чем его поглотила кровавая мясорубка. Он слышал хруст. Не ананаса. Кости.

Минхо сжал веки, пытаясь выдавить из глаз жгучие, предательские слезы, но они текли сами, горячие и соленые, впитываясь в ткань одеяла. Он сглотнул ком, застрявший в горле, и выдавил из себя сдавленный, похожий на стон звук. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел себя за то, что жив, когда Сухо — нет.

Шторка, отделявшая кабину, тихо отодвинулась. Хёнджин стоял в проеме, силуэтом на фоне слабого света приборной панели. Он смотрел на Минхо, на его содрогающиеся плечи под одеялом. Ничего не сказал. Исчез, а через минуту вернулся, неся в руках еще два толстых, потертых одеяла — видимо, снятых с кресел бизнес-класса.

Он подошел и, без лишних слов, накрыл Минхо сверху. Грубо, по-солдатски, заправил края. Потом остался стоять рядом, глядя куда-то в темноту салона.—Перестань, — произнес он наконец, и его голос в тишине прозвучал не как приказ, а как усталое констатирование факта. — Твои слезы пахнут. Горько и ярко. Как сигнальная ракета. Если будешь реветь до утра, к рассвету под этой птицей соберется вся округа. Они не поймут, конечно. Но придут. Потому что твоя боль для них — просто шум. Шум живой плоти.

Минхо резко сел, смахнув с лица влагу тыльной стороной ладони.—А тебе что? Тоже шум? — его голос сорвался, полный горечи и вызова.Хёнджин медленно повернул к нему голову.В полумраке его черные глаза казались бездонными колодцами.—Нет. Мне… больно. Слушать это. Потому что я помню, каково это. И знаю, что это бесполезно. Слезы не воскресят. Они только вымывают из тебя соль. А соль нужна, чтобы не сгнить заживо.

Он повернулся, чтобы уйти, но замер.—Он был твоим братом?—Лучше, — хрипло ответил Минхо.Хёнджин кивнул,как будто что-то подтвердил для себя.—Тогда спи. Чтобы завтра иметь силы ненавидеть этот мир, а не просто плакать над ним.

Он снова скрылся за шторкой. Минхо остался сидеть, закутанный в три одеяла. Дрожь потихоньку отступала, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Он упал на подушки и на этот раз провалился в черный, безсновидный сон, где не было ни Сухо, ни зомби, ни этого странного мертвеца с карандашом в руках.

---

Утро пробилось сквозь грязные иллюминаторы тусклым, серым светом. Минхо проснулся от того, что все кости ныли от непривычной жесткости «дивана». В салоне пахло кофе. Настоящим. Он открыл глаза и увидел Хёнджина, сидящего за столиком с чашкой в руках. От напитка шел пар.

— Там, в хвосте, туалет. Система на накопительных баках, но вода есть. Давление слабое, — сказал Хёнджин, не глядя на него. — Мыло и полотенце на раковине. Чистые.

Минхо молча поднялся и побрел в указанном направлении. Туалет в самолете был крошечным, но работающим. Он заперся, снял разгрузку и вонючую от пота и крови одежду. Вода была ледяной, но он включил ее на полную, стоял под жёсткими струями, пока кожа не покраснела и не онемела. Он тер себя куском грубого, бесцветного мыла, смывая с себя пыль, кровь Сухо, запах страха. Смотрел на свое отражение в потрескавшемся зеркале — впалые глаза, резкие черты лица, тень щетины. Он выглядел как призрак. Почти таким же, как его хозяин.

Одевшись, он попытался пригладить мокрые волосы руками, собрал себя в кучу, в того собранного, холодного Ли Минхо, каким его знали в отряде. Маска была готова. Пора было ее надеть.

Когда он вернулся, на столе рядом с чашкой кофе (Минхо даже не спросил, откуда он) лежала маленькая аккуратная кучка: две банки тушенки, шоколадный батончик в обертке, пластиковая бутылка с водой. И рядом — пистолет. Не его служебный, а другой, старый, но ухоженный. Рядом с ним лежали шесть патронов, выстроенные в ровную линию.

— Еды хватит на день, если не бежать. Пистолет — «Беретта». Надежный. Шесть патронов. Не для боя. Для последнего выбора, — пояснил Хёнджин, допивая свой кофе. Его взгляд был прикован к какому-то рисунку на стене. — Граница «серой зоны» в двух километрах к востоку отсюда. Иди по руинам автострады. Там меньше щелей, где могут сидеть. Не беги. Иди ровно. И не оглядывайся.

Минхо взял пистолет, проверил затвор, вставил патроны в магазин. Металл был холодным и успокаивающе тяжелым. Он засунул еду в карманы, повесил «Беретту» на пояс.—Спасибо, — сказал он глухо, не глядя на Хёнджина. Это было сложно. Благодарить зомби. Даже такого.

Хёнджин лишь махнул рукой, словно отгоняя что-то несущественное.—Просто забудь этот самолет. И того, кто в нем живет.

Минхо кивнул и направился к выходу. На трапе он остановился на мгновение, глотнув холодного утреннего воздуха, пахнущего ржавчиной и пеплом. Потом спустился и пошел, не оглядываясь, как и велели. Он чувствовал на своей спине чей-то пристальный, тяжелый взгляд из темноты иллюминаторов, но не обернулся. Он должен был вернуться. Должен был отдать жетон Сухо. Должен был жить.

---

Он шел по разбитой автостраде, как советовал Хёнджин. Двигался медленно, сохраняя дыхание, сканируя округу. Путь был пустынен. В голове стучала одна мысль: «Вернуться с пустыми руками — провал. Сухо умер за эти лекарства зря». Идея была глупой, опасной, отчаянной. Но он не мог иначе.

Он свернул с автострады, ориентируясь по памяти на карте. В двух кварталах от аптеки, где погиб Сухо, должен был быть небольшой частный медицинский центр. Шанс, что он не разграблен, был мизерным. Но шанс был.

Центр оказался полуразрушенным, но целым. Дверь была выбита. Внутри царил привычный хаос. Минхо, пригнувшись, пробрался за стойку регистрации, где обычно хранились рецептурные препараты. И ему повезло — маленький сейф в стене был взломан, но внутри валялись несколько упаковок сильных антибиотиков, обезболивающие. Он быстро сгреб их в свой рюкзак, сердце бешено колотясь от адреналина и чувства выполненного долга.

Именно в этот момент он услышал тихий скрип пола за спиной.

Он резко обернулся, выхватывая «Беретту». В проеме коридора стояли трое. Они были другого типа — не вялые бродяги, а поджарые, с серой, будто замшевой кожей, длинными пальцами с когтями. Их глаза, желтые и узкие, как у рептилий, были  на нем. Охотники. Они пришли на запах живого, и, возможно, следили за ним с самого аэропорта.

Минхо выстрелил. Первая пуля ударила одного в плечо, лишь отклонив его. Они бросились вперед с тихим, шипящим звуком, нечеловечески быстро. Он отступил, споткнулся о разбитый стул, упал на спину. Один из них уже нависал над ним, открывая пасть с рядами мелких, острых зубов. Запах гнили и формалина ударил в нос.

Мысль промелькнула ясно и холодно: «Шесть патронов. Один потрачен. Остальные — для себя. Сейчас».

И тут окно в потолке атриума разбилось. Вниз, вместе с ливнем стекла, рухнула темная фигура. Хёнджин приземлился между Минхо и тварями, пригнувшись, как большой хищный кот.

Он не издал ни звука. Просто посмотрел на охотников. И этого оказалось достаточно. Твари замерли, зашипели, отступили на шаг. Но не убежали, как те обычные зомби. Они колебались, чувствуя силу, но и свой голод.

Хёнджин медленно выпрямился. Минхо увидел, как мышцы на его спине напряглись под тонкой тканью водолазки.—Встань, — тихо сказал Хёнджин, не отводя от них глаз. — И медленно иди к выходу.

Минхо поднялся, прижимая рюкзак с лекарствами. Он сделал шаг назад. Один из охотников рванулся вперед. Хёнджин двинулся навстречу. Его рука взметнулась — не для удара, а словно для отталкивания невидимой стены. Тварь отпрянула с визгом, будто обожглась. Хёнджин издал тот самый низкий, гортанный рык, который Минхо слышал вчера. Но теперь в нем была не просто власть, а ярость. Чистая, первобытная угроза.

Охотники, наконец, дрогнули. Они отступили в темноту коридора и исчезли.

В центре снова стало тихо. Минхо, тяжело дыша, смотрел на спину Хёнджина. Тот стоял неподвижно, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели даже под кожей странного цвета.—Я… я просто хотел…—Я знаю, что ты хотел, — перебил его Хёнджин, оборачиваясь. Его лицо было искажено не гневом, а чем-то вроде глубочайшего отвращения и усталости. — Ты хотел быть героем для мертвых. Идиот.

Он подошел вплотную. Его черные глаза пылали.—Ты думаешь, это кончится? Они теперь знают твой запах. Те, что поумнее. Охотники. Я могу отогнать их раз, два. Но в третий раз, когда я буду в двух километрах отсюда, а ты решишь поиграть в спасателя, они разорвут тебя на куски. И я услышу твой последний крик. И буду знать, что это я виноват. Потому что отпустил тебя.

— Что ты предлагаешь? — прошептал Минхо, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Я ничего не предлагаю. Я констатирую, — голос Хёнджина был железным. — Ты не вернешься в свою безопасную зону. Не сегодня. Может быть, не никогда. Потому что дорога туда для тебя теперь — смерть. Ты привлекаешь их, как мясо — мух. Ты идеальная приманка. И я… — он замолчал, сжав губы. — Я не смогу тебя спасти в следующий раз. Если ты уйдешь сейчас.

В его словах не было заботы. Была холодная, безжалостная логика хищника, оценившего ситуацию. И страшное, невысказанное признание: он не хотел снова слышать этот крик.—Ты берешь меня в заложники? — с вызовом спросил Минхо.

Хёнджин усмехнулся. Беззвучно, лишь уголок рта дернулся.—Нет. Я предлагаю тебе убежище. Единственное, где ты не станешь обедом в ближайшие сутки. А там… посмотрим. Решай сейчас.

Он повернулся и пошел к выходу, не проверяя, пойдет ли Минхо за ним. Он был уверен. Потому что выбора, по сути, не было.

Минхо постоял секунду, глядя на спину уходящего «короля мертвецов», на рюкзак с лекарствами, которые теперь казались бесполезной данью, на пистолет с пятью патронами. Он потянулся к рации на разгрузке. Молчание. Он мог попробовать выйти на связь. Но что он скажет? «Меня спас зомби, а теперь он меня похитил, но это для моего же блага»? Его бы сочли сумасшедшим или предателем.

С тяжелым, ледяным камнем в груди, от которого перехватывало дыхание, он сделал шаг. Потом другой. И пошел следом за Хёнджином, назад, к одинокому самолету на краю света. Он не был спасен. Он был пойман. Но в этом плену, как это ни парадоксально, пока что была единственная гарантия, что он останется в живых. Хотя бы на сегодня.