ГЛАВА ВТОРАЯ. КОРОЛЬ БЕЗ КОРОЛЕВСТВА

Он бежал. Не в сторону границы, не по маршруту отхода. Он бежал слепо, куда гнали ноги — через завалы, пустынные проспекты, заросшие трещинами в асфальте. Воздух рвал легкие, но боль в груди была ничем по сравнению с пустотой, которая разверзлась внутри, там, где только что был Сухо. Слезы текли по грязи и саже на его лице, смешиваясь с потом, оставляя белесые полосы. Он плакал беззвучно, давясь собственными рыданиями, спотыкаясь о камни и кости.

Он мертв. Его съели. На моих глазах.

Мысль билась, как пойманная птица, разбиваясь о череп. И за ней, настойчивее, зловещее: А тот… тот другой. Он говорил. Он помнил.

Минхо упал на колени в груде битого стекла у старого автобусного павильона. Его трясло. Он вытащил жетон Сухо, зажал в ладони, пока металл не впился в кожу. Потом закричал. Тихим, сорванным, бессильным криком в немое небо.

Именно в этот момент ветер переменился. Он донес до них его запах — пот, кровь (не его, Сухо), страх, этот острый, сладковатый сигнал бедствия в их мертвом мире.

Сначала послышалось шарканье. Потом хрип. Из-за угла разрушенного супермаркета показалась фигура. Потом вторая. Они шли не спеша, уверенно, чуя легкую добычу. У этих глаза были мутно-белыми, походка – волочащейся, но в ней чувствовалась ужасающая целеустремленность. Голод.

Минхо поднял голову. Он увидел их. Его рука инстинктивно потянулась к пистолету. Патрон в патроннике. Еще одна попытка. Он встал, спина уперлась в рекламный щит. «Умри с боем», — прошептало в голове голосом Сухо. Он прицелился.

И тогда над крышей павильона раздался звук. Не крик, не рык. Низкий, гортанный, протяжный свист. Одна нота, чистая и леденящая душу.

Зомби замерли. Как один. Их головы повернулись в сторону звука с неестественной, механической синхронностью.

Из тени на противоположном здании, с карниза третьего этажа, спрыгнула фигура. Приземлилась легко, беззвучно, выпрямившись во весь рост. Хван Хёнджин. Он стоял, засунув руки в карманы рваных брюк, смотря на группу зараженных. Его лицо было все тем же пустым полотном, но в черных глазах горел холодный, абсолютный авторитет.

Один из зомби, самый крупный, с перекошенной челюстью, сделал нерешительный шаг в сторону Минхо. Хёнджин даже не повернул головы. Он просто издал короткий, отрывистый щелчок языком. Звук был похож на сломанную ветку.

Большой зомби затрясся всем телом, как в лихорадке, и отпрянул назад, уткнувшись лицом в стену. Другие стояли смирно, будто солдаты перед генералом.

Хёнджин наконец посмотрел на Минхо. В его взгляде не было ни капли тепла. Только усталость и что-то вроде раздражения.—Я же сказал уходить, — его голос был тише, но жестче, чем в аптеке. — Ты идешь, как раненый бизон, и ревешь. Ты хочешь призвать сюда весь город?

Минхо не мог вымолвить ни слова. Он смотрел то на замерших тварей, то на того, кто управлял ими одним звуком. Контроль. Абсолютный контроль. Это было невозможное. Это было страшнее, чем если бы тот был просто сильным зараженным.

— Ты… ты ими командуешь? — наконец выдавил Минхо, опуская пистолет.

— Не командую. Они чувствуют то, что сильнее их. Простейший инстинкт стаи, — Хёнджин махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Исчезните.

Последнее слово было сказано с легким усилением, почти шепотом, но оно сработало. Зомби развернулись и поплелись прочь, растворяясь в переулках, покорные и жалкие.

Хёнджин подошел ближе. Минхо инстинктивно отступил, наткнувшись на щит.—Не бойся. Если бы я хотел, ты бы уже был, как твой друг, — он бросил взгляд в сторону, откуда прибежал Минхо. — Ты не дойдешь. Ты в шоке. Иди за мной.

— Куда? — голос Минхо сорвался на фальцет.

— В место, где не пахнет кровью и смертью. На сегодня хватит.

Он не стал ждать согласия, развернулся и пошел. Минхо, после секундной борьбы с парализующим страхом и осознанием полной беспомощности, поплелся следом. Что ему оставалось?

Они шли долго, петляя по таким тропам, о которых Минхо, опытный разведчик, и не подозревал. Хёнджин двигался с призрачной легкостью, словно не касаясь земли. Он не оглядывался, но Минхо знал — тот чувствует каждый его шаг.

Их путь привел к старому международному аэропорту. К гигантским, мертвым птицам, застывшим на взлетных полосах. Хёнджин подвел его к одному из дальних терминалов, к огромному двухпалубному лайнеру, некогда летавшему в Европу. Трап был опущен. Не аварийный, а штатный, как будто самолет только что приземлился и ждал пассажиров.

— Добро пожаловать домой, — пробормотал Хёнджин, поднимаясь по ступенькам.

Внутри пахло не тлением, а… пылью, старым пластиком и слабым ароматом хвои. Кто-то развесил по салону маленькие мешочки с высушенной хвоей. Салон первого класса был превращен в жилое пространство. Сиденья сдвинуты, образуя подобие дивана, накрытого чистыми, хотя и выцветшими, покрывалами. На складном столе стояла газовая лампа, ее мягкий свет боролся с мраком за иллюминаторами. Повсюду были книги, аккуратные стопки. И рисунки. Десятки карандашных рисунков, приколотые к перегородкам: лица (дети, старики, девушка), пейзажи старого Сеула, детальные зарисовки птиц и растений.

Хёнджин снял свой потрепанный плащ и бросил его на кресло. Под ним оказалась простая темная водолазка. Он двигался по салону с тихой, привычной экономией движений.—Садись. Не столбиком. Ты дрожишь.

Минхо опустился на край импровизированного дивана. Его разгрузка и оружие казались здесь чужеродными, кощунственными предметами.

Хёнджин исчез в хвостовой части, где была кухня, и вернулся с металлической флягой и жестянкой.—Вода. Очищенная. И тушенка. Свинина. Годная еще, — он поставил все перед Минхо, затем достал из скрытого отсека свернутое шерстяное одеяло и бросил ему на колени. — Ешь. Потом спи.

— Почему? — спросил Минхо, глядя на еду, от которой скулил желудок, но которую брезгливо отторгал разум. — Почему ты это делаешь? Ты же… ты один из них.

Хёнджин сел напротив, в кресло пилота, которое он, видимо, притащил сюда. Он взял со стола карандаш и начал его вертеть в пальцах с гипнотической ловкостью.—Один из них, — повторил он без интонации. — Да. Но и нет. Я не чувствую того, что чувствуют они. Их голод… он во мне есть. Это физическая боль, жжение в горле, спазмы в животе. Но я могу его отодвинуть. Заглушить. Как громкую музыку в соседней комнате. Это требует концентрации. Постоянной. — Он посмотрел прямо на Минхо. — А твой запах… он для меня как эта музыка. Очень громкая.

Минхо сглотнул.—И ты не… не хочешь меня загрызть?—Хочу, — отрезал Хёнджин с пугающей откровенностью. — Каждый день хочу сожрать кого-нибудь живого. Инстинкт. Но у меня есть кое-что помимо инстинкта. Память. И правила.—Какие правила?—Не причинять вред слабым. Не уподобляться животным. — Он отложил карандаш. — До всего этого… у меня были другие правила. Более жесткие. И власть другого рода.

Минхо уловил напряжение в его позе.—Ты сказал, что помнишь меня. С улиц Хондэ.—Ты танцевал. Брейк. Посреди толпы. Собирал монеты в кепку. Я стоял в тени и смотрел. У тебя была… ярость в движениях. Контролируемая ярость. Мне это нравилось. — В его голосе пробилась тень чего-то человеческого, давно забытого. — А я… я был тем, кто обеспечивал «тишину» на тех улицах для таких, как ты. Кто решал, чей клуб будет работать, а чей сгорит. Кто диктовал, где можно торговать, а где нельзя. Маленький князек в королевстве идиотов.

Он говорил ровно, без хвастовства и без сожаления. Констатация факта.—Когда все началось… моя «власть» оказалась бесполезной. Пули и зубы оказались сильнее угроз и денег. Но кое-какие навыки остались. Видеть тех, кто сильнее. Чувствовать иерархию. Держать удар. И… отдавать приказы. Оказывается, мертвецы лучше слушаются, чем живые. В них нет жадности. Только простые импульсы. А я научился этими импульсами… дирижировать.

«Король зомби». Слова повисли в воздухе, не произнесенные, но понятные.

— Зачем ты мне все это говоришь? — прошептал Минхо. — Ты мог бы просто отпустить меня или убить.

Хёнджин долго смотрел на него, а потом его взгляд скользнул к рисунку на стене — наброску улыбающейся девушки.—Потому что три года я не разговариваю ни с кем, кроме призраков в голове. Потому что ты плакал над другом. Потому что… — он замолчал, и в его черных глазах мелькнула та самая боль, которую Минхо видел мельком в аптеке. — Потому что, спасая тебя, я снова почувствовал что-то, кроме голода и одиночества. И мне это так же страшно, как и тебе.

Он встал.—Ешь. Спи. На рассвете я отведу тебя к границе «серой зоны». И забудь дорогу сюда. Забудь меня. Для твоих я — монстр. Для моих… я предатель. Здесь нет моего места. И тебе рядом со мной — смерть.

Он ушел в кабину пилотов, закрыв за собой шторку, оставив Минхо наедине с тихим гулом ветра в корпусе лайнера, с тушенкой, водой, одеялом и с целой вселенной новых, сокрушительных вопросов.

---

Тем временем, в безопасной зоне «Анкор», в подвале перестроенного бункера, где обосновалась их группа, было накурено и напряженно.

Бан Чан, сидя на ящике из-под патронов, водил пальцем по потрепанной карте.—Сигнал Минхо прервался раньше контрольного срока. Он вышел на связь, доложил о гибели Сухо и… все. Координаты последние — район аптеки. Дальше тишина.

Ли Феликс, кусая ногти, нервно раскачивался на стуле.—Он мог быть ранен. Или загнан куда-то. Надо идти.

— Идти куда? — саркастически бросил Хан Джисон, разбирая и собирая свой пистолет с лихорадочной скоростью. — В «серую» на три километра дальше границы? У нас нет ресурсов на поисковую операцию. Мы и так на волоске.

Ким Сынмин, прислонившись к стеллажу с пробирками, холодно анализировал:—По последним данным, в том секторе была активность. Но не массовая. Вероятность выживания одного опытного разведчика, если он не получил критических ранений, — около 40%. Если Сухо погиб, значит, столкновение было. Минхо либо отступал, либо его преследовали. Его молчание говорит в пользу второй версии.

Ян Чонин, самый младший, сидел, обхватив колени, и смотрел на фотографию их всей группы, сделанную еще до Падения.—Он вернется. Минхо-хионг сильный. И у него есть причина возвращаться. Он бы не бросил нас.

— Причина? — Джисон фыркнул. — После Сухо? Он может сломаться. Мог нарочно остаться там, чтобы найти смерть.

Бан Чан резко хлопнул ладонью по карте.—Хватит! Мы никуда не идем до утра. Если к восьми нуля-нуля нет сигнала — выдвигаемся по его последнему маршруту. Усекли? Феликс, готовь аптечку. Джисон, проверь все стволы. Сынмин, следи за эфиром на его частоте. Чонин… иди отдохни. Тебе заступать в дозор в четыре.

Он говорил с властью лидера, но в его глазах, обращенных к красному кресту на карте, где была аптека, была та же тревога, что и у всех. Они потеряли Сухо. Потерять Минхо означало потерять еще и часть собственной воли к сопротивлению.

А где-то в мертвом городе, в брюхе железной птицы, двое потерянных — один мертвец с душой человека и человек с душой, наполовину мертвой от горя, — делили хлеб и молчание, зная, что утро принесет не ответы, а только новое, еще более мучительное расставание.