Останься

Ночью третьего дня началась гроза.

Не та, тихая, с далёкими раскатами. А настоящая. С молниями, которые рвали небо на части, с ветром, который завывал в трубах как раненый зверь.

Минхо сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел на дождь и курил. Одну за одной.

Он знал, что Джисон не спит. Слышал шаги в коридоре. Тихие. Медленные. Как будто тот ходил от стены к стене, не зная, куда себя деть.

В третьем часу ночи шаги стихли.

А потом дверь в комнату Минхо открылась.

— Я не стучу, — сказал Джисон с порога. — Потому что ты всё равно не откроешь.

— Я и не должен.

— Знаю. — Джисон вошёл. Без спроса. Как всегда. — Но я всё равно здесь.

— Зачем?

Джисон подошёл к окну. Встал напротив Минхо. Между ними — полметра. Дождь за стеклом, молния на секунду осветила их лица.

— Я устал, — сказал Джисон. — Устал быть тем, кто всегда первый. Устал ждать, когда ты треснешь. Устал любить твою тень, потому что тебя самого я не могу достать.

— Любить? — переспросил Минхо. Голос сел.

— Да, блять, любить! — Джисон почти закричал. — Что ещё это может быть? Два года. Два года я смотрю на тебя, и у меня внутри всё переворачивается. Я хочу быть рядом. Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня как на человека, а не как на инструмент. Я хочу…

Он замолчал.

Сглотнул.

— Ты реально думал, что я не замечу? — спросил уже тише. — Что я слепой? Ты дрожишь, когда я рядом. Твои зрачки расширяются. Твоё дыхание сбивается. И ты говоришь, что ничего не чувствуешь?

— Это адреналин, — выдохнул Минхо.

— Врёшь.

— Уйди.

— Нет.

Минхо спрыгнул с подоконника. Оказался вплотную к Джисону — быстрее, чем тот успел среагировать.

— Уйди, пока я не сделал тебе больно, — прорычал он.

— Ты делаешь мне больно своим молчанием. Стволом меня не напугать.

Минхо резким движением достал пистолет. Наставил Джисону в грудь.

— Я тебя грохну, клянусь.

— Грохни, — Джисон не моргнул. — Но потом объясни себе самому, почему твоя рука дрожит.

Рука и правда дрожала.

Минхо смотрел на дуло. На грудь Джисона, которая поднималась и опускалась. На его глаза — чёрные, блестящие, с отражением молний.

— Почему ты не боишься? — спросил он.

— Потому что я люблю тебя, идиот. А любовь и страх не живут вместе.

Минхо опустил пистолет.

Просто разжал пальцы. Оружие упало на пол с глухим стуком.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

— Что именно?

— Врываешься. Говоришь. Не уходишь, когда я тебя гоню.

— Потому что я вижу, что ты не хочешь меня гнать. Ты хочешь, чтобы я остался. Но ты слишком труслив, чтобы это сказать.

— Я не трус, — прошептал Минхо.

— Тогда докажи.

Джисон сделал последний шаг.

Один. Маленький. Но решающий.

Их разделяло теперь дыхание.

— Как? — спросил Минхо. Голос сорвался. На секунду показался чужим — слишком тихим, слишком хриплым.

— Скажи "останься", — сказал Джисон. — Один раз. Всего один, Минхо. И я останусь навсегда.

Минхо смотрел в его глаза.

В них не было вызова. Не было насмешки. Только надежда. Такая хрупкая, что если дунуть — рассыплется.

Он вспомнил Чанбина. Квартиру с двумя дырками в голове. Свой страх, который он называл осторожностью. Все годы одиночества, которые он выдавал за силу.

А потом посмотрел на Джисона.

На его родинку. На трещинку на губе. На то, как он дышит — часто, нервно, сбивчиво.

И сказал:

— Останься.

Джисон выдохнул.

Не улыбнулся. Не заплакал. Просто выдохнул — как будто всю жизнь ждал этого слова. И обнял Минхо. Крепко. Так, что рёбра затрещали.

Минхо не оттолкнул.

Стоял, чувствуя чужое тепло через тонкую ткань футболок. Чувствуя, как бьётся сердце Джисона — громко, ровно, упрямо.

Гроза за окном бушевала.

А в маленькой комнате особняка, среди пыли, оружия и старых обоев, происходило то, чего Минхо боялся больше смерти.