Растопи его

Не обычной городской, где за стеной всё равно кто-то есть. А настоящей. Деревенской. Той, где если крикнуть — эхо вернётся через три секунды, и никто не ответит, потому что вокруг на километр — ни души.

Минхо это нравилось.

Он зашёл первым, как всегда. Проверил углы. Вытащил пистолет, прошёлся по первому этажу: гостиная, кухня, кладовка, туалет. Второй этаж: три спальни, ванная, балкон. Чисто. Никаких сюрпризов. Даже пыли было немного — местные убирались перед их приездом, как и договаривались.

— Уютно, — Джисон плюхнул свой рюкзак на диван в гостиной и развалился, как у себя дома. — Камин есть? Я хочу камин.

— Это задание, а не курорт.

— А разница? — Джисон закинул руки за голову и прикрыл глаза. — Мы тут на три дня. Ждём гонца с чипом. Никого не убиваем, если не припрёт. Почему бы не насладиться?

Минхо прошёл на кухню. Поставил чайник. Достал из кармана пачку сигарет, закурил прямо там, не спрашивая разрешения. Особняк — временное пристанище. Правила тут диктует он.

Джисон появился в дверях через минуту.

— Ты куришь в помещении? Серьёзно?

— Меня не волнуют твои лёгкие.

— А моё обоняние? Я потом спать тут буду, всё провоняет.

— Спи на улице.

Джисон усмехнулся. Подошёл к окну, открыл его нараспашку — впустил холодный вечерний воздух. Встал напротив Минхо. Смотрел. Ждал. Как будто что-то должно было случиться.

Минхо молча курил.

Он знал эту игру. Джисон постоянно пытался заставить его заговорить первым. Заставить реагировать. Но Минхо был старше, опытнее и упрямее. Он умел молчать часами. Днями. Неделями. Ему было комфортно в тишине. Потому что в тишине никто не лезет в душу.

— Ты всегда такой грустный? — спросил Джисон.

— Я не грустный.

— А какой? Задумчивый? Отстранённый?

— Молчаливый.

— Это скучно.

— Это безопасно.

Джисон сделал шаг ближе. Один. Второй. Теперь их разделял только метр. Минхо видел каждую чёрточку его лица: родинку под глазом, трещинку на губе, лёгкую небритость на подбородке. Видел слишком хорошо.

— Отойди, — сказал Минхо.

— Не хочу.

— Я сказал.

— А я услышал.

Минхо затушил сигарету о край раковины. Медленно. С вызовом. Потом поднял глаза на Джисона.

В его взгляде не было угрозы. Было предупреждение. Чёткое, как прицел в оптике.

Джисон не отодвинулся.

— Ты боишься, — вдруг сказал он. Не спросил. Утвердил.

— С кем ты разговариваешь?

— С тобой. Ли Минхо. Холодный принц. Лучший киллер агентства. — Джисон говорил медленно, смакуя каждое слово. — Который за два года ни разу не улыбнулся. Ни разу не сказал «спасибо». Ни разу не спросил, как у кого-то дела.

— Потому что мне наплевать.

— Вот именно! — Джисон хлопнул ладонью по столешнице. — Тебе наплевать на всех. На всех, кроме меня. Потому что если бы тебе было наплевать на меня — ты бы уже давно меня пристрелил. Или игнорировал. Но ты каждый раз реагируешь, Минхо. Ты злишься. Ты сжимаешь челюсть. Ты смотришь так, будто хочешь меня убить — и в этом взгляде больше жизни, чем во всех твоих выстрелах за этот год!

Минхо встал.

Медленно. Очень медленно. Как змея, которая решила, что пора показать зубы.

— Ты закончил?

— Нет, блять, не закончил! — Джисон не отступил. Наоборот, шагнул ещё ближе. Теперь их разделяли сантиметры. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я тупой? Я два года наблюдаю, как ты избегаешь меня убить. Два года ты выбираешь задания, где нас не ставят в пару. А когда ставят — ты тихо бесишься, но выполняешь. Всегда выполняешь. Потому что ты знаешь: с тобой никто не работает так, как я. Никто не прикроет спину лучше. Никто не…

— Заткнись, — голос Минхо прозвучал тихо. Очень тихо. И от этого страшнее, чем если бы он заорал.

— …Никто не смотрит на тебя как на человека, — закончил Джисон.

Повисла тишина.

Настоящая. Та, которую слышно. С гудением в ушах и стуком собственного сердца.

Минхо стоял неподвижно. Его лицо было маской. Ничего. Абсолютно ничего. Но пальцы — те, что лежали на столешнице — чуть дрожали. Только чуть. Если бы Джисон не стоял так близко, он бы не заметил.

Но он стоял.

— Знаешь, — Джисон отступил первым. Сделал шаг назад, потом второй. Улыбнулся, но как-то невесело. — Я думал, ты скажешь что-то вроде «я тебя убью». Или «отойди, идиот». Но ты молчишь. И это страшнее всего.

— Уходи, — сказал Минхо.

— Пристрели, если сможешь. — Джисон развёл руками. — А не сможешь — дай мне остаться.

— Останься, — Минхо посмотрел ему прямо в глаза. — Я найду способ убить тебя утром.

В его голосе не было ненависти. И это было самое поганое. Потому что если бы там была ненависть — можно было бы оттолкнуться. Убежать. Сделать вид, что ничего не случилось.

Но там была… усталость.

Та самая, когда уже нет сил врать себе.

Джисон вздохнул.

— Ладно, принц. Играем по твоим правилам. — Он пошёл к дивану, бросил на ходу: — Но ты знаешь, что это бессмысленно.

— Что именно?

— Строить стены. Я их всё равно перелезу.

Минхо промолчал.

Он достал из рюкзака свою спальник — старый, потёртый, с которым не расставался уже лет пять. Расстелил на диване в дальней спальне. Проверил оружие. Почистил. Собрал обратно. Всё автоматически, на рефлексах — потому что голова была занята другим.

Джисон сказал: «Я думал, ты скажешь что-то вроде "я тебя убью"».

Минхо хотел это сказать. Правда. Хотел приставить ствол к его дурацкому лбу и приказать молчать. И никогда больше не говорить про взгляды. Про «жизнь в его глазах». Про то, как он себя чувствует.

Потому что это было слишком личное.

А личное в их работе — смертельная роскошь.

Он помнил свой первый год в агентстве. Тогда у него ещё был друг. Напарник. Тот, кто прикрывал спину, с кем можно было выпить после задания и обсудить, как прошёл день. Его звали Чанбин. Здоровый парень с доброй улыбкой и руками, которые ломали шеи так же легко, как открывали пиво.

Они работали вместе три года. Пока в одном из заданий Чанбин не потерял момент. Не заметил группу захвата с тыла. Минхо тогда вытащил его, рискуя собой, получил пулю в плечо, но они оба выжили.

А через месяц Чанбина нашли в его собственной квартире. С двумя дырками в голове. Заказ — от конкурентов. За то, что они оба сделали тогда, во время того задания.

Минхо тогда понял две вещи.

Первое: если у тебя есть кто-то, кому не всё равно — у врагов есть рычаг давления.

Второе: Чанбин умер, потому что Минхо спас его. Если бы он тогда его не вытащил — его бы не нашли. Не убили.

С тех пор Минхо работал один.

Никаких друзей. Никаких привязанностей. Никаких «тех, кого жалко потерять».

А потом появился этот мудак с улыбкой до ушей и полным отсутствием инстинкта самосохранения.

— Минхо? — голос Джисона раздался из-за двери. — Ты спишь?

— Слушаю.

— Можно войти?

— Нет.

— А я всё равно войду.

Дверь открылась. Джисон стоял на пороге в одной футболке и домашних штанах, с кружкой в руках.

— Я сварил кофе. Чёрный, без сахара. Как ты любишь.

— Я не просил.

— Я знаю. — Джисон протянул кружку. — Возьми. Пожалуйста.

Минхо посмотрел на кружку. Потом на Джисона.

Подумал: «Если я возьму — он останется. Если останется — мы будем говорить. Если будем говорить — я скажу что-то, о чём пожалею».

Он взял кружку.

Джисон улыбнулся. Не победно. Как-то тепло, что ли. Словно он не выиграл битву, а просто сделал доброе дело, и ему от этого приятно.

— Можешь посидеть на кровати? — спросил Джисон. — Пол холодный.

— Можешь идти к себе.

— Могу. Но не хочу.

Минхо молча отодвинулся к стене, освобождая место. Джисон тут же забрался на кровать, поджал ноги под себя и уставился в окно.

За окном темнело. Деревья за особняком шумели, где-то вдалеке лаяла собака. Обычный деревенский вечер. Тихий. Ничем не примечательный.

— Какое у тебя любимое время года? — спросил Джисон.

— Что?

— Время года. Ты любишь зиму? Потому что ты холодный. Или осень? Потому что ты хмурый.

— Я люблю тишину.

— Это не время года.

— Это моё любимое состояние.

Джисон засмеялся. Тихо. Негромко.

— Знаешь, что я люблю? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Грозу. Когда небо разрывает молниями, а потом резко становится тихо. Этот момент — между молнией и громом — самый красивый. Потому что ты не знаешь, что будет дальше: успокоится или ударит снова.

— Ты странный, — сказал Минхо.

— Я знаю. Это ты мне уже говорил. Сорок семь раз, если быть точным.

— Ты считал?

— А ты не замечал?

Минхо отпил кофе. Вкус был правильный. Горький. Крепкий. Без всякой дурацкой сладости, которую Джисон любил добавлять в свой.

— Откуда ты знаешь, как я пью кофе? — спросил Минхо.

— Я наблюдаю. — Джисон пожал плечами. — Ты всегда берёшь чёрный. Никогда не берёшь сахар. Пьёшь маленькими глотками, чтобы обжечь язык. Почему — я не знаю. Может, тебе нравится боль. Или просто привык терпеть.

— Ты слишком много думаешь о чужой жизни.

— Может. — Джисон повернул голову к нему. — А ты слишком мало думаешь о своей.

Они смотрели друг на друга.

Секунду.

Две.

Пять.

— Почему ты не боишься меня? — спросил Минхо.

— Потому что ты — не страшный.

— Я убил сорок три человека.

— Я в курсе. Я читал твоё досье.

— И тебе не страшно сидеть рядом с тем, кто их убил?

Джисон задумался.

— Понимаешь, — начал он медленно, — есть люди, которые убивают ради денег. Им всё равно, кто перед ними. Главное — цена. А есть те, кто убивает, потому что по-другому не выжить. Ты — из вторых. Я — из вторых. Мы одинаковые. Чего мне тебя бояться?

— Мы не одинаковые.

— Потому что ты старше? Опытнее? Холоднее?

— Потому что я ничего не чувствую, — сказал Минхо. И сам не понял, зачем это сказал.

Джисон посмотрел на него. Долго. Пристально. Так, что захотелось отвернуться.

— Врёшь, — тихо сказал он.

— Не провоцируй.

— Я не провоцирую, Минхо. Я констатирую факт. Если бы ты ничего не чувствовал — ты бы не смотрел на меня так, как смотришь сейчас.

— А как я смотрю?

— Как будто впервые видишь человека, который не хочет тебя убить или использовать. И ты не знаешь, что с этим делать, поэтому просто… зависаешь. Как старый компьютер, который пытается запустить новую программу.

Минхо отвернулся к окну.

Потому что если бы он продолжал смотреть — он бы сделал что-то непоправимое. Например, спросил бы что-то.

Но он не спросил.

Потому что он — Ли Минхо. Холодный принц. Человек без сердца.

— У тебя вместо сердца — лёд, — вдруг сказал Джисон, будто прочитав его мысли. Серьёзно. Без улыбки.

Минхо медленно повернулся к нему.

— Растопи его, — сказал он. Голос был ровным, но внутри всё тряслось. — Растопи его, пожалуйста… Вспышка.

Имя прозвучало как пароль. Как признание. Как первый шаг на минном поле, где каждый следующий взрыв может быть последним.

Джисон замер.

Его глаза расширились. Рот приоткрылся, но звука не вышло.

Минхо никогда не называл его так. Никогда. Даже в шутку. Для него Хан всегда был просто «Хан». Или «Джисон». Или «ублюдок». Но никогда — Вспышка.

Потому что «Вспышка» было слишком личным. Слишком тёплым. Слишком человечным.

— Что? — переспросил Джисон. Голос сел.

— Ты слышал, — Минхо отвернулся. Его уши горели. Чёрт, уши горели, как у подростка после первого поцелуя. — Не заставляй меня повторять.

— Ли Минхо, — Джисон медленно улыбнулся. Слишком медленно. Слишком опасно. — Ты только что сказал «пожалуйста». Ты в курсе? За два года — первый раз.

— Заткнись.

— Нет, это важно! Ты сказал «пожалуйста, Вспышка». Это почти «я тебя люблю» по твоим меркам!

— Я пристрелю тебя, клянусь.

— Пристрелишь, но чуть позже. А сейчас ты будешь пить кофе, который я сварил, и слушать, как я рассказываю про свои любимые марки взрывчатки. Потому что это наш первый нормальный разговор, принц, и я не позволю тебе слиться.

Минхо хотел сказать что-то резкое. Как обычно. Поставить его на место. Напомнить, кто здесь главный. Кто старше.

Но вместо этого он просто сделал еще глоток кофе.

И ничего не сказал.

Джисон устроился поудобнее, положил голову на согнутую руку и начал:

— Так вот, C4 — это, конечно, хорошо, но есть одна штука из Таиланда…

Он говорил. И говорил. И говорил. Про взрывчатку, про то, как однажды чуть не взорвал себя, про то, что лучший детонатор — это тот, который сделал своими руками.

Минхо слушал.

Не перебивал. Не просил замолчать. Просто сидел на кровати, прислонившись к стене, и смотрел, как за окном темнеет окончательно.

Где-то на второй минуте его монолога Джисон случайно коснулся его руки локтем — и не убрал.

Минхо не отодвинулся.

— …и тогда я понял, что если залить бензин в бутылку с зубным порошком, эффект будет неожиданный, — Джисон зевнул. — Но это я тебе завтра расскажу. А сейчас, кажется, кто-то устал.

— Я не устал.

— Ты просто не умеешь признавать слабость. — Джисон слез с кровати, потянулся. — Спокойной ночи, Минхо. Не взрывай особняк без меня.

— Иди уже.

Джисон направился к двери. На пороге остановился. Обернулся.

— Минхо?

— Что?

— Спасибо. За разговор.

Минхо промолчал.

Джисон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой хотелось убивать или целовать, третьего не дано — и вышел.

Дверь закрылась.

Минхо остался один.

Он посмотрел на пустую кружку. На свои пальцы, которые всё ещё помнили тепло от чужого локтя. На темноту за окном.

— Пристрелил бы уже, — подумал он.

Но даже сам себе не поверил.

Они работали вместе, убивали вместе, молчали вместе. Но никогда — любили. Потому что любить врага — это предать себя. А предавать себя они не умели. Только друг друга.

За окном завыл ветер.

А где-то в соседней комнате Вспышка не спал. Смотрел в потолок и улыбался, как дурак, потому что впервые за два года Минхо назвал его по имени.

Настоящему имени.

Тому, которое далось с кровью и болью, но стало самой светлой из всех его теней.

«Растопи его», — сказал Минхо.

«Пожалуйста».

И Джисон понял: он сделает это.

Даже если сгорит сам.

Даже если Минхо будет сопротивляться до последнего.

Даже если между ними — пропасть, которую невозможно перепрыгнуть.

Он прыгнет.

Потому что для Вспышки не существует слова «невозможно».