Глава 13. Кома

Они завтракали в малой столовой — комнате с низким столом, застеленным льняной скатертью, и окном, выходящим на сад. На столе стояли миски с рисом, паровой рыбой, маринованными овощами и каким-то супом из соевых бобов, от которого шёл пар. Минхо ел аккуратно, маленькими кусочками, не проливая ни капли. Джисон жевал с таким видом, будто это была последняя еда в его жизни — торопливо, жадно, не обращая внимания на то, что рис сыпется на стол.

— Ты ешь как свинья, — заметил Минхо, но без осуждения. Даже с лёгкой улыбкой.

— Я есть хочу, — буркнул Джисон с набитым ртом. — А ты как хочешь. Можешь любоваться.

— Любуюсь, — спокойно ответил Минхо. Он действительно смотрел на Джисона не отрываясь — так, будто тот был произведением искусства. Глаза тёплые, на губах — лёгкая полуулыбка.

Джисон отвёл взгляд. После того, что случилось в саду — поцелуи, объятия, этот чёртов «ты мой» — он чувствовал себя странно. Внутри всё кипело, но не от злости. От чего-то другого, тёплого и липкого, как мёд. Ему хотелось то ли послать Минхо на хуй, то ли снова вцепиться в его шёлковый воротник и притянуть к себе.

— Ты краснеешь, — сказал Минхо.

— Заткнись, — ответил Джисон и запихнул в рот ещё рыбы.

Он доел, отодвинул миску и потянулся за кружкой воды. И тут что-то случилось. Сначала — лёгкое головокружение. Потом — темнота перед глазами. Потом — резкая боль в затылке, такая, будто кто-то ударил его раскалённым прутом. Он услышал, как звенит браслет, как Минхо что-то говорит — быстро, испуганно, но слова не разобрать.

— Мин… — начал Джисон и не закончил.

Он рухнул лицом в стол, опрокинув кружку. Вода разлилась по скатерти, залила рис. Голова Джисона стукнулась о деревянную столешницу, и он замер — не дыша, не двигаясь, с открытыми глазами, в которых ничего не было.

— Джисон! — Минхо вскочил, отбросил подушку, на которой сидел. Перегнулся через стол, схватил Джисона за плечи, потряс. — Джисон! Что с тобой?

Лицо мальчишки было белым, губы — синими. Глаза смотрели в никуда, зрачки не реагировали на свет. Пульс был — слабый, но был. Минхо нащупал его на шее, под челюстью, и выдохнул с облегчением: живой.

— Держись, — прошептал он. — Сейчас, сейчас.

Он выбежал из столовой, распахнул дверь так, что она ударилась о стену, и заорал на весь коридор:

— Феликс! Быстро! Феликс!

Лекарь возился в своей комнате с травами — раскладывал сушёные корни по холщовым мешочкам, когда услышал крик. Он никогда не слышал, чтобы Минхо кричал. Никогда. Даже когда умирал брат, даже когда слуга чихал во время чтения — никогда. А сейчас голос аристократа сорвался на визг, как у перепуганного ребёнка.

Феликс выскочил в коридор, чуть не сбив с ног Чонина, который нёс поднос с чаем.

— Что? Где?

— В столовой! Джисон! Он упал, не дышит… нет, дышит, но не в сознании!

Феликс побежал. Он влетел в столовую, увидел распластанное на столе тело Джисона, разлитую воду, рассыпанный рис. Быстро подскочил, проверил пульс, дыхание, зрачки. Оттянул веко — зрачок сузился. Хорошо.

— Удар? — спросил Минхо, стоя над ним, бледный как полотно. — Отравление? Его отравили?

— Нет, — сказал Феликс, щупая затылок Джисона. — Здесь старая травма. Та самая, когда он упал. Могло дать осложнение. Надо перенести его в комнату и дать отвар. Я справлюсь.

— Я помогу, — сказал Минхо и сам подхватил Джисона на руки — безвольное тело, голову придерживал, чтобы не болталась. Отнёс в восточное крыло, уложил на циновку. Феликс уже бежал с отваром и чистыми тряпками.

— Выйдите, господин, — сказал он. — Я должен его раздеть и осмотреть. Может быть, судороги начнутся.

— Я не выйду, — отрезал Минхо.

— Выйдите, — повторил Феликс твёрдо. — Вы ему не поможете. Только помешаете.

Минхо колебался секунду, но потом вышел. Встал у двери, прижался лбом к косяку и закрыл глаза. Руки его тряслись. В груди колотилось что-то огромное, чёрное, готовое разорвать его изнутри.

— Не умирай, — прошептал он. — Пожалуйста. Не умирай.

Феликс возился долго — минут двадцать, не меньше. Он раздел Джисона, проверил все суставы, посмотрел глаза, уши, рот. Дал отвар через щель между зубами — Джисон глотал рефлекторно, хорошо. Наложил свежую повязку на затылок. И только потом позвал Минхо.

— Он стабилен, — сказал Феликс, вытирая руки тряпкой. — Но я не знаю, когда он очнётся. Может, через час. Может, через день. Травма головы — это всегда опасно. В моей практике были случаи, когда люди не просыпались неделями.

— Неделями? — Минхо побледнел ещё сильнее. — Он не может быть в отключке неделями.

— Может, — мягко сказал Феликс. — Но я буду рядом. И вы. Мы сделаем всё, что можем.

Минхо кивнул. Он вошёл в комнату, сел на корточки рядом с Джисоном, взял его за руку — ту, на которой был браслет. Пальцы мальчишки были холодными и неподвижными.

— Я здесь, — сказал Минхо. — Я никуда не уйду.

Он сидел так час. Потом два. Потом три. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату. Минхо не ел, не пил, не спал. Только смотрел на лицо Джисона — белое, спокойное, без привычной злой гримасы. Таким он был похож на брата. До жути похож.

В какой-то момент Минхо задремал — усталость взяла своё. Он сидел, держа руку Джисона, и провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Проснулся он от того, что рука в его ладони была холодной. Слишком холодной. Он открыл глаза. В комнате было темно — ночь. Луна светила сквозь бумажное окно. На циновке… на циновке никого не было.

— Джисон? — Минхо вскочил. Огляделся. Пусто. Циновка пустая, подушка пустая, кувшин с водой стоит нетронутый. Только вмятина на циновке и запах — всё тот же, травяной, с примесью пота. — Джисон!

Он выбежал в коридор. Закричал. Прибежали Бан Чан, Чанбин, Феликс, Чонин. Обшарили весь дом, двор, сад, конюшни, баню. Нигде. Джисон исчез. Как сквозь землю провалился.

Минхо стоял посреди пустой комнаты, сжимая в кулаке серебряную ленту, которая упала с его волос. В глазах — пустота. Та самая, что была после смерти брата. Только сейчас — в сто раз хуже.

— Где ты? — прошептал он. — Куда ты ушёл?

Ответа не было.

---

Джисон открыл глаза. Над ним — белый потолок. Не деревянные балки, а побелка. Не масляная лампа, а люминесцентная лампа дневного света, которая противно жужжит. В носу — запах антисептика, лекарств, чего-то больничного. Где-то рядом пикает прибор — кардиомонитор, блядь.

Он попытался сесть. Тело не слушалось — мышцы атрофировались, голова кружилась, в затылке пульсировала боль. Он упал обратно на подушку, тяжело дыша.

— Очнулся! — крикнул чей-то голос. Женский. — Доктор! Пациент пришёл в себя!

Джисон повернул голову. Рядом с кроватью стояла медсестра в униформе — голубой халат, белая шапочка, медицинская маска, спущенная на подбородок. Лицо усталое, но радостное.

— Где я? — прохрипел Джисон. Голос был чужим — севшим, слабым.

— В больнице Сеульского национального университета, — сказала медсестра. — Вы попали в аварию две недели назад. Вас сбила машина. Вы были в коме. Сейчас двадцать третье октября. Вы очнулись.

Двадцать третье октября. Джисон наморщил лоб. Он помнил дождь, университет, сигарету, белую вспышку. И потом — Чосон. Минхо. Нож. Поцелуи. Цветы в саду. Всё это было таким реальным — до дрожи в пальцах, до вкуса на губах.

— Кома? — переспросил он. — Две недели?

— Две недели, — подтвердила медсестра. — Вас привезли с тяжёлой черепно-мозговой травмой. Сделали операцию. Думали, не выживете. Но вы — крепкий. Повезло.

Вошёл врач — мужчина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом. Посветил фонариком в глаза, попросил показать зубы, сжать пальцы. Потом кивнул.

— Рефлексы в норме, — сказал он. — Зрачки реагируют. Выкарабкались, молодой человек. Ещё неделя наблюдения — и домой. Но месяц без нагрузок. Без алкоголя. Без драк. Поняли?

— Понял, — автоматически ответил Джисон.

Врач и медсестра вышли. Джисон остался один в палате — одноместной, с видом на серое небо Сеула. За окном — высотки, дороги, шум машин. Двадцать первый век. Его время.

Он поднял руку. Никакого браслета. Только белые полосы на запястье — следы от верёвок? Или от того серебра? На затылке — свежая повязка, под ней швы. Он потрогал — больно.

— Это был сон? — прошептал он. — Весь этот Чосон? Минхо? Нож? Поцелуи?

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Минхо — красивое, мёртвое, с живыми глазами. Губы, которые целовали его в саду. Руки, которые обнимали. Голос, который говорил: «Ты мой».

— Не может быть, — сказал Джисон. — Это слишком реально. Слишком.

Но на запястье не было браслета. В палате не пахло сандалом. Только хлорка и лекарства.

---

Через неделю его выписали. Мать умерла, отца нет, друзей — по большому счёту, тоже. Несколько однокурсников присылали смски: «Ты живой, блядь?», «Выходи, отметим». Джисон не отвечал.

Он вернулся в свою квартиру-студию в дешёвом районе. Грязные стены, продавленный диван, ноутбук на журнальном столике, гора немытой посуды в раковине. Всё как было. Только пыли прибавилось.

Он включил чайник, достал из шкафа упаковку рамена — дешёвую лапшу быстрого приготовления. Заварил кипятком, подождал три минуты, съел прямо из пластиковой миски, хлюпая и обжигаясь. Вкус был химическим, но привычным. Никакого риса с рыбой, никакого супа из соевых бобов. Только глутамат натрия и тоска.

Потом он сел на диван, открыл ноутбук. Новости: где-то опять стрельба, где-то опять выборы, где-то опять потоп. Всё как обычно. Мир не заметил, что он две недели пролежал в коме. Мир не заметил, что он успел пожить в девятнадцатом веке, влюбиться в психопата-аристократа и вернуться обратно.

Джисон закрыл ноутбук. Лёг на диван, уставился в потолок. Потолок был белым, с трещиной в углу. Никаких деревянных балок, никакого дракона, вырезанного ножом.

— Чё за хуйня, — прошептал он. — Я скучаю по нему. По этому уёбку в шёлке. По его холодным пальцам. По его поцелуям. По тому, как он сказал «мой любимый кот». Это был сон. Должен быть сном. Но почему тогда мне так хреново?

Он потрогал запястье. Там, где был браслет, осталась тонкая белая полоска — след от металла, который не снимался. Джисон провёл по ней пальцем.

— Минхо, — сказал он в пустоту. — Ты существуешь? Или я тебя придумал?

Тишина. Только холодильник гудит где-то на кухне.

Джисон закрыл глаза и представил сад, цветы, утреннее солнце. И руки Минхо, которые обнимают его за талию.

— Я хочу обратно, — прошептал он. — Как же так, блядь? Я хочу обратно в девятнадцатый век. К нему.

Слеза скатилась по щеке, упала на подушку дивана. Джисон вытер её рукавом и уставился в потолок. За окном шумел Сеул — настоящий, двадцать первого века, чужой и холодный. А он лежал и вспоминал запах сандала. И не мог понять, что реально, а что — нет.

---

Цитата:

«Я хочу обратно в девятнадцатый век. К нему.»