Глава 12. Кот

Утро после ночного нападения выдалось странным. Джисон проснулся оттого, что в лицо светило солнце — оно пробивалось сквозь бумажное окно, превращая комнату в золотой аквариум. Сначала он не понял, где находится. Потом увидел балки, циновку, разбитый кувшин в углу (никто не убрал) и пятно воды на полу. И вспомнил всё. Нож. Человека в темноте. Минхо с мечом в нижней рубахе. И то, как он уснул под дверью со стражником.

— Бля, — прошептал Джисон, садясь. Голова гудела, плечо болело там, где он ударился о столик, но в остальном он был цел. Жив. Не зарезан.

Он посмотрел на угол, куда вчера швырнул нож. Ножа там не было — кто-то убрал. Наверное, Чанбин или Феликс. Или сам Минхо. Джисон потёр лицо ладонями. Кожа была жирной, волосы спутались, во рту — вкус вчерашних ягод и собственной слюны. Надо было мыться. Но идти в баню одному не хотелось — вдруг там снова кто-то с ножом.

Он встал, потянулся, хрустнув позвоночником. Браслет на запястье тихо звякнул. Карпы — рыбы, которые плывут против течения. Джисон усмехнулся.

— Сегодня я плыву в сад, — сказал он себе. — Потому что если я ещё час просижу в этой комнате, я начну разговаривать со стеной.

Он натянул льняные штаны и куртку — те самые, что дал Феликс. Чистые, пахнущие травой. Вышел в коридор. У двери никого не было — стражника убрали на рассвете, наверное. В поместье было тихо. Только где-то на кухне звенели котелки и Чонин ругался с поваром из-за каши.

Джисон побрёл на улицу. Двор оказался больше, чем он помнил. Каменные дорожки, обсаженные низкими кустами, вели к главному дому, к конюшням, к бане и ещё куда-то, где, наверное, жили слуги. Посреди двора росло старое дерево — похожее на сосну, только корявую, с кривыми ветвями, на которых висели бумажные ленточки с молитвами. Где-то в углу, за каменной стеной, обнаружился сад.

Джисон пошёл туда. Сад был маленьким, но ухоженным. Дорожки из плоских камней, посыпанные песком. Низкие кусты с мелкими белыми цветами, от которых пахло сладко и чуть горьковато, как от полыни. В центре — небольшой пруд с мутной водой, в котором плавали три золотые рыбки. И вдоль стен — цветы. Много цветов. Красные, жёлтые, синие, какие-то лиловые, с длинными стеблями и крупными бутонами.

Джисон никогда не интересовался цветами. В его прошлой жизни цветы — это то, что дарят девушкам на свиданиях, а он не водился с девушками. Цветы — это то, что растёт на могилах, а он не ходил на кладбище. Цветы — это просто растения, которые пахнут и от которых у некоторых аллергия.

Но сейчас он вдруг остановился возле куста с крупными белыми бутонами, похожими на колокольчики. Наклонился. Понюхал.

Запах был сильным, сладким, с примесью чего-то горького, как шоколад. Настоящий шоколад, а не та херня, которую дают рабам. Джисон закрыл глаза и вдохнул глубже. В голове прояснилось. В груди отпустило. Он вдруг понял, что последние дни жил в постоянном напряжении — страх, злость, унижение, побег, лошадь, нож. А сейчас, среди цветов, под утренним солнцем, он впервые выдохнул.

— Хорошо пахнут, — сказал он вслух. — Надо запомнить. Может, в двадцать первом веке таких уже нет.

Он не услышал шагов. Минхо умел ходить бесшумно, когда хотел. И сейчас он хотел. Аристократ появился из-за угла главного дома — в тёмно-синем ханбоке с серебряной вышивкой, волосы собраны в тугой пучок, лента блестит на солнце. Лицо бледное, под глазами круги — не спал всю ночь, это было видно. Но глаза… глаза были живыми. Тёплыми. Они смотрели на Джисона, склонившегося над цветами, и в них не было ни холода, ни расчёта. Только что-то мягкое, почти нежное.

Минхо подошёл сзади. Джисон не обернулся — узнал по запаху сандала.

— Что делаешь? — спросил Минхо. Голос хриплый со сна, но спокойный.

— Цветы нюхаю, — ответил Джисон, не поднимая головы. — Не видно, что ли?

— Видно. — Минхо шагнул ближе. Встал вплотную за спиной Джисона. — Просто хотел услышать твой голос. Ты молчал всю ночь.

— Я спал, — буркнул Джисон. — В отличие от некоторых, я не бегаю по ночам с мечом.

— Бегал бы, если бы не я, — тихо сказал Минхо. — Ты бы лежал сейчас с перерезанным горлом. А я бы стоял над тобой и плакал. Второй раз за год.

Джисон выпрямился. Обернулся. Минхо стоял так близко, что Джисон видел каждую ресницу, каждую трещинку на губах, тень от скул, падающую на шею.

— Спасибо, — сказал Джисон. Слово далось с трудом — он не любил благодарить. — За то, что спас. Опять.

— Не за что, — ответил Минхо. — Ты моя ответственность.

— Звучит как «ты моя собственность», — усмехнулся Джисон.

— Нет, — покачал головой Минхо. — Собственность — это вещь. Её можно продать, подарить, выбросить. А ответственность — это то, за что ты отвечаешь головой. Если с тобой что-то случится — я не переживу. Это разные вещи.

Джисон хотел съязвить, но не успел. Минхо шагнул вперёд, обхватил его за талию и притянул к себе. Объятие было крепким, но не грубым — Минхо обнимал так, будто боялся сломать. Одной рукой он прижал Джисона к своей груди, другой — положил на затылок, осторожно, чтобы не задеть повязку.

Джисон замер. Сердце ёбнуло. Он стоял как истукан, не зная, куда деть руки — то ли оттолкнуть, то ли обнять в ответ. В итоге они повисли вдоль тела, как ненужные.

— Что ты делаешь? — спросил Джисон. Голос сел до шёпота.

— Обнимаю тебя, — сказал Минхо в его макушку. — Не против?

— Я… не знаю. — Джисон честно не знал. Внутри боролись два чувства: одно хотело вырваться и послать Минхо на хуй, второе — прижаться ближе и уткнуться носом в шею, где пахло сандалом и утренним холодом.

— Тогда не сопротивляйся, — мягко сказал Минхо. — Просто побудь так. Одну минуту.

Они стояли в саду, среди цветов, под утренним солнцем. Где-то чирикал воробей. В пруду плеснула золотая рыбка. Джисон постепенно расслабился — плечи опустились, дыхание выровнялось. И руки… руки сами поднялись и легли на спину Минхо, поверх шёлка. Не отталкивали. Держались.

— Так лучше, — прошептал Минхо. — Ты тёплый. Как кот на солнце.

— Я не кот, — буркнул Джисон, но без злости.

— А кто? — Минхо чуть отстранился, заглянул в лицо. В его глазах плясали смешинки — Джисон никогда не видел его таким. Живым. Почти счастливым. — Ты похож на кота. Злой, пушистый, царапаешься. И мурлычешь, когда тебя гладят по шерсти.

— Я не мурлычу! — возмутился Джисон.

— Мурлычешь, — уверенно сказал Минхо. — Сейчас, например. Я слышу.

— Это не мурлыканье, это желудок урчит! Я есть хочу!

Минхо рассмеялся. Тихо, но искренне. Смех преобразил его — морщинки вокруг глаз стали мягче, губы изогнулись дугой, даже плечи перестали быть напряжёнными. Он был красивым. Не той холодной, пугающей красотой, а живой, тёплой, почти уязвимой.

— Мой любимый кот, — сказал он, погладив Джисона по спине. — Самый драный, самый голодный, самый злой. Но мой.

— Я тебе не кот, — Джисон нахмурился, но из объятий не вышел. — Я мужик. Из двадцать первого века. У меня есть права. И я не твой.

— Чей же? — спросил Минхо, наклоняясь ближе.

— Ничей. Я сам по себе.

— Неправда, — прошептал Минхо. — Ты мой. С того момента, как я купил тебя на рынке. Не как вещь. Как… как сердце. Которое бьётся отдельно от меня, но без которого я умру.

Джисон открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но Минхо его опередил. Он наклонился и поцеловал Джисона в шею. Не в губы — в шею. Прямо в то место, где бьётся пульс, где кожа самая тонкая, где под ней чувствуется биение жизни.

Поцелуй был нежным. Минхо прижался губами к горячей коже, задержался на секунду, потом провёл носом вверх, по челюсти, вдыхая запах. Джисон вздрогнул. По позвоночнику пробежала дрожь, от затылка до копчика. Он никогда не думал, что шея — это эрогенная зона. Оказывается, ещё какая.

— Что ты… — начал он, но голос сорвался.

Минхо отстранился от шеи и поцеловал его в щёку. Правую. Потом левую. Поцелуи были лёгкими, как бабочки, — сухие губы касались кожи, оставляя после себя тепло. Джисон чувствовал, как краснеет. Сначала щёки, потом уши, потом шея. Он стоял как дурак, с горящим лицом, и не мог двинуться.

— Ты краснеешь, — заметил Минхо с улыбкой. — Мило.

— Заткнись, — выдавил Джисон. — Я не краснею. Это солнце.

— Солнце светит с другой стороны, — сказал Минхо. — Это стыд. Или смущение. Или…

Он не договорил. Потому что вместо слов он поцеловал Джисона в губы.

Не в лоб, не в щёку, не в шею — в губы. И не так, как в прошлый раз — осторожно, пробуя. А глубже, увереннее. Он прижался ртом ко рту Джисона, чуть наклонив голову, чтобы не стукнуться носами. Губы его были сухими и прохладными, но через секунду стали горячими — от дыхания, от близости, от того, что Джисон вдруг выдохнул ему в рот.

Джисон не знал, что делать. Он никогда не целовался по-настоящему. В его прошлой жизни были грязные перепихоны в подворотнях, пьяные обжимания в клубах, быстрые, бездушные, без намёка на нежность. А здесь было по-другому. Минхо не спешил. Он целовал медленно, вдумчиво, будто изучал вкус Джисона, запоминал его навсегда.

Руки Минхо скользнули с талии на спину, прижали ближе. Джисон почувствовал твёрдую грудь, рёбра, сердце, которое колотилось так же сильно, как его собственное. Он закрыл глаза. И вдруг понял, что его руки больше не висят — они обхватили шею Минхо, пальцы запутались в волосах у затылка, пучок сбился, серебряная лента сползла.

Минхо застонал — тихо, в поцелуй. Его губы раскрылись чуть шире, язык провёл по нижней губе Джисона, пробуя, прося. Джисон не умел отвечать, но тело знало само. Он приоткрыл рот, впуская Минхо внутрь. Вкус сандала, чая и чего-то сладкого — может быть, того самого мёда, который Минхо ел на завтрак.

Поцелуй длился вечность. Солнце поднялось выше, тени от цветов упали на землю, воробей улетел. А они всё стояли посреди сада, обнявшись, сцепившись ртами, как два подростка, которым некуда спешить.

Минхо отстранился первым. Отдышался. Посмотрел на Джисона — его глаза были тёмными, расширенными, зрачки заполнили всю радужку. Губы припухли от поцелуя, на щеках — румянец.

— Ты, — сказал он хрипло, — определённо не кот. Коты так не целуются.

— А кто? — спросил Джисон. Голос его звучал чужеродно — низкий, с придыханием.

— Не знаю, — ответил Минхо, улыбаясь. — Но мне нравится.

Он убрал руки с талии, но не отошёл. Поправил сбившуюся ленту в волосах, заправил прядь за ухо Джисону — туда, где целовал вчера.

— Пойдём за朝朝, — сказал он. — Я голоден. И ты голоден. И если мы сейчас не поедим, я поцелую тебя снова, и мы умрём с голоду прямо здесь, среди цветов.

— Драматичный, — буркнул Джисон, но пошёл за ним.

Они вышли из сада. Руки их не соприкасались, но шли они так близко, что плечи почти касались. Никто во дворе не заметил — Чонин возился на кухне, Чанбин тренировался с мечом у конюшни, Бан Чан разбирал бумаги в кабинете. Только Феликс, который собирал травы у забора, поднял голову и увидел. Увидел красные щёки Джисона, припухшие губы Минхо и то, как они смотрят друг на друга — так, будто вокруг никого нет.

Феликс улыбнулся и отвернулся. Не его дело.

— Джисон, — позвал Минхо, когда они подошли к крыльцу.

— М?

— Я рад, что ты не кот. — Минхо посмотрел на него с той странной нежностью, от которой у Джисона подкашивались колени. — Котов я люблю, но с котами не целуюсь.

— С котами не целуются, — согласился Джисон. — С котами спят в обнимку и чешут за ухом.

— Хочешь, буду чесать тебя за ухом? — спросил Минхо.

— Отъебись, — сказал Джисон, но уголки его губ предательски поползли вверх.

Минхо рассмеялся — громко, на весь двор. Чанбин отвлёкся от тренировки и уставился на своего господина с выражением, которое можно было описать только как «конец света близок, а я всё ещё без доспехов».

Они зашли в дом. Джисон — первым, Минхо — следом. В коридоре, за поворотом, где никто не видел, Минхо перехватил его руку и сжал пальцы.

— Ты мой, — прошептал он. — Кот или не кот. Но мой.

— Посмотрим, — ответил Джисон, но руку не отдёрнул.

Они пошли завтракать. А в саду, на том месте, где они целовались, ветер сдул с цветка белый лепесток. Он упал на каменную дорожку и остался лежать — как напоминание о том утре, когда Хан Джисон впервые не захотел убегать.

---

Цитата:

«Ты мой. Кот или не кот. Но мой.»