Глава 11. Ссылка

Ночь ещё не кончилась, когда Ёнсу начал говорить.

Чанбин привёл его в караульную — каменную пристройку у главных ворот, где пахло кожей, оружейным маслом и старым потом. В углу горела масляная лампа, бросая жёлтые круги на земляной пол. На стенах висели мечи, луки, копья — целый арсенал человека, который готовился к войне каждый день.

Ёнсу сидел на деревянной скамье, сжавшись в комок. Его тёмная одежда была измазана в грязи — он полз по двору, чтобы незаметно подобраться к комнате Джисона, и теперь выглядел как мокрая крыса. Нож, который он бросил, лежал на столе перед Чанбином — тонкое лезвие, рукоять из слоновой кости, на которой были вырезаны непристойные сцены. Хёнджин не мог без этого.

— Говори, — сказал Чанбин. Голос у него был низкий, рычащий, как у цепного пса. Он стоял напротив Ёнсу, скрестив руки на груди, и смотрел так, будто хотел раздавить слугу взглядом. — Если пропустишь хоть одну деталь, я выбью тебе зубы. Все. Потом допрошу снова. Понял?

— Понял, — прошептал Ёнсу. Губы его тряслись.

Рядом, у двери, стоял Бан Чан. Он не вмешивался — его дело было управлять поместьем, а не пытать. Но он держал в руке лист бумаги и тонкую кисть, готовый записывать каждое слово. Сынмин, который случайно оказался в караульной — он тоже не спал, читал философский трактат при свете лампы — отложил книгу и уставился на Ёнсу с холодным любопытством. Учёный любил свидетели, когда другие влипают в дерьмо.

— Начинай, — приказал Чанбин.

Ёнсу заговорил. Сначала запинаясь, потом быстрее, потом — как прорвало. Он рассказал про письмо, которое Хёнджин получил от Минхо. Про то, как художник читал его, белел от злости, а потом улыбнулся — той страшной улыбкой, от которой у самого Ёнсу мороз по коже пошёл. Про то, как Хёнджин достал нож из ларца, как протянул его, как сказал: «Целиться в горло. Перережешь — даже крикнуть не успеет». И про угрозу: если не сделает — растворит в кислоте.

— Он сказал: «Если ты не мой — ты ничей», — выдохнул Ёнсу. — Дословно. Я запомнил. Я всё запомнил.

Чанбин слушал, не перебивая. Только желваки ходили на его квадратной челюсти. Когда Ёнсу замолчал, он медленно обошёл стол, остановился перед слугой и заглянул ему в глаза.

— Ты готов повторить это перед отцом Хёнджина? — спросил он.

Ёнсу побледнел ещё сильнее, если такое было возможно.

— Он меня убьёт, — прошептал он.

— Либо он убьёт тебя, — сказал Чанбин, — либо я. Выбирай. Но если ты поможешь нам избавиться от этого выродка раз и навсегда, я попрошу господина Минхо дать тебе охрану. И деньги. Сможешь уехать в другую провинцию. Начать новую жизнь. Или останешься здесь и будешь чистить конюшни до конца дней. Решай.

Ёнсу не раздумывал долго.

— Я всё расскажу, — сказал он. — Перед кем скажете. Даже перед королём.

Бан Чан отложил кисть и вышел из караульной. Ему нужно было написать письмо. Не просто письмо — обвинительное заключение, которое он собирался отправить на рассвете в дом Хван, прямо в руки отцу Хёнджина.

Он писал долго, аккуратно выводя каждый иероглиф. В письме было всё: попытка подкупа, угрозы в адрес Минхо, заказное убийство раба (хоть и раба, но принадлежащего аристократу, что считалось покушением на собственность, а в Чосоне это каралось почти так же, как покушение на жизнь). Бан Чан не жалел красок — он описал нож, приказ целиться в горло, угрозы кислотой. И приложил показания Ёнсу, заверенные подписью самого слуги (Чанбин заставил его поставить пальцевую печать в крови — для убедительности).

Письмо ушло с самым быстрым гонцом в пятом часу утра.

---

В доме Хван рассвет наступил багровым, как синяк. Отец Хёнджина — Хван Джонсу, старый советник, который уже десять лет не появлялся при дворе из-за подагры — сидел в своём кабинете, пил рисовую водку и заедал её солёными огурцами, когда слуга принёс конверт с печатью Ли Минхо.

— Опять этот выскочка, — проворчал старик, вскрывая письмо. — Чего ему надо? Денег? Земли? Его отец и так всё себе отхватил.

Он начал читать. И чем дальше читал, тем медленнее двигалась его рука, тянущаяся к огурцу. К концу первой страницы он перестал жевать. К концу второй — побелел. К концу третьей — задышал так, будто у него отнимались лёгкие.

— Ёнсу, — позвал он. Голос сел.

В комнату зашёл один из старших слуг.

— Позовите моего сына, — сказал Джонсу. — Немедленно.

Хёнджин явился через десять минут. Он был в своём любимом ханбоке цвета запёкшейся крови, с распущенными волосами и красными глазами — не спал всю ночь, ждал новостей. Увидев отца с письмом в руках, он понял всё. Но не подал виду.

— Ты звал, отец?

— Подойди, — сказал старик. Голос его был спокоен — страшно спокоен. Когда такой человек не кричит, это хуже, чем крик.

Хёнджин подошёл. Отец протянул ему письмо.

— Прочитай вслух.

Хёнджин читал. Его лицо не менялось — только пальцы, державшие лист, чуть дрожали. Когда он закончил, он положил письмо на стол и посмотрел на отца. В глазах — вызов. Он не собирался оправдываться.

— Всё правда? — спросил Джонсу.

— Правда, — ответил Хёнджин. — Я хотел этого раба. Минхо отказал. Я решил, что если он не достанется мне, то не достанется никому. Заказал убийство. Но неудачника-слугу поймали. Идиот.

Джонсу закрыл глаза. На его лице было не гнев — усталость. Глубокая, вековая усталость человека, который всю жизнь прикрывал своего выродка-сына, а теперь понял: прикрыть не получится.

— Ты понимаешь, что натворил? — тихо спросил он. — Ты не игрушку сломал. Ты покусился на жизнь человека, который принадлежит Ли Минхо. Да, он раб. Но раб — это собственность. Покушение на собственность аристократа — это преступление. Минхо может подать на нас в суд. И он выиграет. Потому что у него есть показания твоего же слуги.

— И что ты сделаешь? — усмехнулся Хёнджин. — Откупишься? У тебя есть деньги.

— Деньги не помогут, — покачал головой отец. — Минхо не продаётся. Он хочет одного — твоей крови. Но я не отдам тебя на растерзание. Я сделаю иначе.

Он поднялся. Подагра дала о себе знать — он скривился от боли, но устоял.

— С сегодняшнего дня ты отстранён от всех должностей, — сказал он. — Твоя комната будет опечатана. Все твои картины — сожжены. Твои кисти, краски, свитки — уничтожены. Ты не будешь больше рисовать.

— Что?! — Хёнджин впервые побледнел по-настоящему. — Ты не можешь! Рисование — это моя жизнь!

— Твоя жизнь — это позор, — отрезал отец. — И ты отправишься в ссылку. В город Чонджу. На пять лет. Будешь жить в маленьком доме без слуг, без денег, без красок. Будешь есть просо и пить воду. Может быть, это выбьет из тебя дурь.

— Ты не посмеешь, — прошептал Хёнджин. — Я твой сын. Единственный.

— Именно поэтому ты жив, — сказал Джонсу. — Если бы ты не был моим сыном, я бы сам перерезал тебе горло. За то, что ты принёс позор на нашу фамилию.

Он хлопнул в ладоши. В дверях появились два здоровенных стражника в форме дома Хван.

— Соберите его вещи. Только самое необходимое. Одежда, обувь, ничего лишнего. И приготовьте паланкин. Через час он уезжает.

Хёнджин стоял посреди кабинета, трясясь от ярости. Его красивое лицо исказила гримаса ненависти.

— Я вернусь, — сказал он отцу. — И тогда ты пожалеешь.

— Возвращайся, — спокойно ответил Джонсу. — Но если ты ещё раз приблизишься к кому-то из семьи Ли Минхо — я сам сдам тебя властям. И ты сгниёшь в тюрьме. А не в ссылке.

Он повернулся к стене и больше не смотрел на сына.

Хёнджина вывели. Он не сопротивлялся — только сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

---

Через три часа, в восьмом часу утра, перед воротами поместья Ли Минхо остановился чёрный паланкин. Из него, кряхтя и опираясь на трость, вышел Хван Джонсу. Старик был в парадном ханбоке тёмно-зелёного цвета — несмотря на подагру и возраст, он понимал: извиняться перед Ли Минхо нужно с достоинством.

Минхо ждал его в приёмной зале — большой комнате с низким столом, свитками на стенах и курильницей, из которой тянуло сандалом. Он был одет в строгий чёрный ханбок без вышивки — траурный, хотя никто не умер. Но Минхо чувствовал, что сегодня умирает что-то важное. Или должен умереть.

Рядом с ним стоял Чанбин — с мечом, но без доспехов. Бан Чан сидел в углу с кипой документов. Сынмин, который решил не уезжать, пока не закончится драма, пристроился у окна с чашкой чая.

Джонсу вошёл, поклонился — низко, насколько позволяла больная нога.

— Ли Минхо, — сказал он. Голос его был хриплым — то ли от водки, то ли от стыда. — Я пришёл принести извинения от имени нашей семьи.

— Присаживайтесь, — сухо ответил Минхо, указывая на подушку напротив.

Джонсу сел. Поморщился — колено болело. Минхо не предложил лекарства. Он ждал.

— Мой сын, — начал Джонсу, — совершил непростительное. Он заказал убийство вашего… вашего человека. Я не буду оправдываться. Я не знал, что он способен на такое. Но теперь знаю. И принял меры.

— Какие? — спросил Минхо.

— Он отстранён от всех должностей. Его вещи конфискованы. Он отправлен в ссылку в Чонджу. На пять лет. Без права возвращаться в Хансон без моего разрешения. Если он нарушит — я сам передам его в руки правосудия.

Минхо молчал. Он смотрел на старика немигающим взглядом. Джонсу выдержал этот взгляд, хотя внутри у него всё переворачивалось.

— Я знаю, что это мало, — добавил он. — Вы хотели бы его смерти. Я понимаю. Но он мой единственный сын. Я не могу его убить. Не могу.

— Могли бы, — тихо сказал Минхо. — Но не хотите. Это ваш выбор. Я его принимаю. Но запомните, господин Хван: если ваш сын ещё раз приблизится к моему порогу, если он просто посмотрит в сторону моего поместья — я убью его. Собственноручно. И пришлю вам его голову в ларце из слоновой кости. Такой же, в котором он хранил свой нож.

Джонсу побледнел, но кивнул.

— Я понял, — сказал он. — Спасибо за снисхождение.

— Это не снисхождение, — ответил Минхо. — Это расчёт. Если бы я убил вашего сына, его смерть стала бы причиной для вражды между нашими семьями. Мне это не нужно. Но если он сам полезет на нож — это будет его вина. А не моя.

Он встал. Джонсу тоже попытался подняться, но нога не слушалась. Чанбин подал ему руку — грубо, без особой учтивости, но помог.

— Можете идти, — сказал Минхо. — Передайте своему сыну: если он напишет хотя бы одно письмо в этот город, я узнаю. И приеду за ним.

Джонсу поклонился ещё раз — низко, до самой земли — и вышел. Паланкин унёс его обратно, в дом, где теперь не будет ни картин, ни красок, ни безумного художника.

Минхо остался стоять у окна. За ним — двор, залитый утренним солнцем. Где-то на кухне гремели кастрюлями. Где-то во дворе Чонин гонял кур.

— Он уехал, — сказал Бан Чан. — Хёнджин. Навсегда.

— Не навсегда, — поправил Минхо. — На пять лет. Но если он умнее, чем я думаю, он не вернётся.

— А если вернётся?

Минхо повернулся. На его лице не было эмоций — только холодная решимость.

— Тогда я сдержу слово, — сказал он. — И отправлю его голову отцу.

Он вышел из залы и направился в восточное крыло — к комнате Джисона. Мальчишка должен был знать, что теперь он в безопасности. И что за эту безопасность заплачено не деньгами. Угрозой. И будущей кровью.

---

Цитата:

«Если ваш сын ещё раз приблизится к моему порогу — я убью его. Собственноручно. И пришлю вам его голову в ларце из слоновой кости.»