Глава 10. Нож

Поместье Хван находилось на другом конце Сеула, за рекой, где селились самые богатые семьи — те, кто был слишком знатен, чтобы жить рядом с дворцом, но недостаточно знатен, чтобы во дворец въехать. Дом Хёнджина был похож на своего хозяина: вычурный, перегруженный деталями, с черепицей, на которой золотые драконы дрались с фениксами, с резными воротами, которые скрипели так, будто их специально не смазывали, чтобы каждый входящий слышал этот противный звук и понимал: здесь живут люди с деньгами и плохим вкусом.

Хёнджин сидел в своей рабочей комнате — зале, заставленной мольбертами, свитками, баночками с красками из Китая и Японии. На стенах висели его собственные работы: обнажённые мужчины и женщины в сладострастных позах, цветы, разрезанные пополам, чтобы показать внутренности, пейзажи с кривыми деревьями, похожими на скрюченные пальцы. Художник считал себя гением. Остальные считали его выродком, но боялись говорить вслух.

Он получил письмо час назад. Слуга принёс его на серебряном подносе, перевязанное чёрной шёлковой лентой — печать Ли Минхо, стилизованный журавль с мечом в лапе. Хёнджин вскрыл конверт с нетерпением — вдруг Минхо передумал? Вдруг решил отдать мальчишку? Он развернул лист плотной рисовой бумаги, исписанный каллиграфическим почерком — чётким, холодным, без единой помарки.

И прочитал.

С каждой строкой лицо Хёнджина менялось. Сначала недоумение. Потом удивление. Потом гнев — тихий, шипящий, как змея, которую прижали сапогом. А под конец — пустота. Такая же холодная, как у Минхо, но не от природы — от бессильной ярости, которая не нашла выхода и застыла внутри ледяной коркой.

Письмо было кратким. Минхо не тратил слов на вежливости.

«Хван Хёнджин. Я пишу один раз, чтобы не встречаться с тобой лично. Ты не прикоснёшься к Хан Джисону. Ты не нарисуешь его. Ты не будешь смотреть на него дольше трёх ударов сердца. Если я узнаю, что ты приблизился к нему — через слуг, через подарки, через письма — я расскажу твоему отцу, где ты потратил триста ян, взятых в долг под расписку. Не на картины. На опиум и мальчиков из квартала игрушек. Твой отец лишит тебя наследства. Ты будешь собирать подаяние на паперти. Я не шучу. Ли Минхо».

Хёнджин перечитал письмо три раза. Потом медленно, аккуратно, сложил его вчетверо и сунул за пазуху, к сердцу.

— Ли Минхо, — сказал он вслух. Голос его был сладким, как сироп, но в сладости этой плескалась кислота. — Ли Минхо, ты решил играть со мной? Ты решил, что можешь указывать мне, на кого смотреть, а на кого — нет? Ты, выскочка, сын чиновника, который сам ползает на брюхе перед королём? Ты смеешь мне угрожать?

Он встал из-за стола, опрокинув баночку с красной краской. Киноварь растеклась по рисовой бумаге, как кровь. Хёнджин смотрел на красное пятно и улыбался. Улыбка была страшной — не злой, а безумной, той, которая появляется у людей, когда они решаются на что-то, от чего нельзя отказаться.

— Ты думаешь, что я боюсь? — спросил он у пустой комнаты. — Ты думаешь, что отец для меня что-то значит? Он старый дурак, который до сих пор верит, что я стану великим художником при дворе. Ему плевать на мальчиков. Ему плевать на опиум. Ему плевать на меня. Он боится только одного — позора. Но я сделаю так, что позор будет не моим, а твоим.

Он прошёлся по комнате, шурша шёлком. Сегодня на нём был ханбок цвета запёкшейся крови — такой же, как у Минхо в прошлый раз, только с вышитыми черепами вместо журавлей. Хёнджин любил эпатировать. Сейчас эпатаж перешёл в одержимость.

Он остановился у окна. За окном темнело — солнце садилось за черепичные крыши, окрашивая небо в багровый. Хёнджин смотрел на закат и видел только одно лицо. Лицо Джисона. Злое, с прищуром, с разбитой губой, с этим вызовом, который так и хотелось задушить поцелуями. Или руками. Неважно.

— Минхо, — прошептал Хёнджин, — ты любишь его. Я видел это в твоих глазах, когда ты защищал его. Ты, ледяной слизняк, ты влюбился. В раба. В дикую кошку, которая царапается. И ты думаешь, что он будет твоим. Твоим навсегда. А я думаю иначе.

Он повернулся к двери.

— Позовите Ёнсу, — сказал он слуге, который стоял в углу, не смея дышать. — Быстро.

Ёнсу появился через минуту. Это был молодой мужчина лет двадцати, коренастый, с плоским лицом и маленькими глазами, которые никогда не смотрели прямо. Он был личным слугой Хёнджина уже пять лет, и за это время выполнил много поручений — от доставки любовных записок до отравления собак соседей, которые слишком громко лаяли по ночам. Ёнсу не задавал вопросов. Он просто делал. И брал деньги.

— Ты знаешь поместье Ли Минхо? — спросил Хёнджин, не глядя на слугу. Он стоял у окна, заложив руки за спину.

— Знаю, господин. — Голос у Ёнсу был глухой, без интонаций.

— Там есть раб. Новый. Светловолосый? Нет, не светловолосый — у него тёмные волосы, но глаза светлые. Серые или зелёные. Худой, злой, с дырой на затылке. Он живёт в маленькой комнате за восточным крылом. Ты знаешь, где это?

— Узнаю, господин.

— Хорошо. — Хёнджин наконец обернулся. Его лицо было спокойным, только в глазах горели красные искры от заката. — Сегодня ночью ты пойдёшь туда. Проникнешь в поместье. Охрана у Минхо хорошая, но не настолько, чтобы заметить тебя — ты умеешь красться, я знаю. Ты найдёшь комнату этого раба. Его зовут Джисон. Хан Джисон. Запомни имя.

— Запомнил, — кивнул Ёнсу.

— Ты войдёшь в комнату. Он будет спать — или не спать, неважно. Ты подойдёшь к нему. Возьмёшь вот это. — Хёнджин отошёл к столу, открыл резной ларец из чёрного дерева. Внутри, на бархатной подушке, лежал нож. Не большой, не кинжал — скорее тонкое лезвие, похожее на шило, с рукоятью из слоновой кости, покрытой замысловатой резьбой. Хёнджин взял нож за лезвие — осторожно, чтобы не порезаться — и протянул рукоятью вперёд.

Ёнсу взял нож. Взвесил в руке. Хороший баланс, острая заточка, удобная рукоять. Одно движение — и лезвие войдёт как в масло.

— Целиться в горло, — сказал Хёнджин буднично, как будто объяснял, как резать рыбу. — Слева или справа — без разницы. Главное — быстро и глубоко. Перережешь горло — он даже крикнуть не успеет. Кровь хлынет, но ты не стой, не смотри. Уходи сразу. Через окно или через дверь — как удобнее. Никто не узнает. Поместье Минхо большое, слуги спят. Утром найдут труп. А Минхо будет плакать. Второй раз. Сначала брат, теперь этот.

Хёнджин усмехнулся. Усмешка была сладкой, как патока, и такой же липкой.

— Но ты не должен попасться, — добавил он. — Если тебя поймают — я тебя не знаю. Ты действовал по собственной воле. Ты завидовал этому рабу. Ты хотел его убить. У тебя были свои причины. Понял?

— Понял, господин, — бесстрастно ответил Ёнсу.

— И ещё. — Хёнджин подошёл к слуге вплотную. Запахло от художника опиумом и гвоздикой. — Если ты не сделаешь это — я убью тебя сам. Не ножом. Я растворю тебя в кислоте, которую привозят из-за моря для очистки кистей. Ты будешь кричать, пока твоя кожа не слезет. Понял?

Ёнсу побледнел. Он знал, что Хёнджин не шутит. Он видел, как художник однажды бросил живую кошку в чан с известкой — просто потому, что она царапнула его любимого павлина.

— Понял, — повторил он, пряча нож в рукав.

— Иди. Готовься. Выходи в полночь. К рассвету ты должен быть дома.

Ёнсу поклонился и вышел. Дверь за ним закрылась без звука — он умел двигаться тихо.

Хёнджин остался один. Он подошёл к мольберту, на котором стоял незаконченный портрет. На нём был изображён Джисон — Хёнджин рисовал по памяти, после визита в поместье. Глаза получились точь-в-точь: злые, дерзкие, с прищуром. Рот чуть приоткрыт, будто сейчас скажет что-то грубое. Шея тонкая, с выступающей жилкой.

— Какая красивая шея, — прошептал Хёнджин, проводя пальцем по холсту, по тому месту, где должно было быть горло. — Жалко, что на ней останется след от ножа. Но лучше мёртвый, чем чужой. Если ты не мой — ты ничей. Ничей, Джисон. Ничей.

Он взял кисть, обмакнул в киноварь и провёл красную линию поперёк горла на портрете.

— Красиво, — сказал он. — Кровь тебе идёт.

---

В поместье Ли Минхо ночь наступила рано. Осеннее солнце упало за горы, и двор утонул в синеве. Слуги зажгли масляные лампы — их жёлтые язычки плясали на ветру, отбрасывая длинные тени. Где-то за забором лаяла собака. Где-то в конюшне ржала лошадь. А в маленькой комнате за восточным крылом Хан Джисон сидел на циновке и смотрел в одну точку уже четвёртый час.

Он не спал. Не мог. После того, как Минхо поцеловал его — долго, нежно, с этим шёпотом «я люблю тебя» — в голове Джисона всё перемололось в кашу. Он пытался думать о побеге, о плане, о том, как вернуться в своё время. Но вместо этого думал о холодных пальцах на своих щеках. О вкусе мёда на губах. О том, как Минхо смотрел на него — не как на вещь, не как на замену брату, а как на… как на единственного человека в мире.

— Ты дебил, — сказал себе Джисон. — Ты конченый дебил. Тебя поцеловал мужик, который купил тебя на рынке. Мужик, который зарезал слугу за чих. Мужик, который держит тебя взаперти. И ты сидишь и думаешь о нём, а не о том, как свалить?

Он стукнул кулаком по циновке. Браслет звякнул. Ягоды, которые рассыпались после ухода Сынмина, давно были съедены — Джисон умял их все, даже не заметив. На пальцах остались тёмные пятна сока, похожие на засохшую кровь.

— Ладно, — сказал он себе. — Думай. У тебя есть свобода во дворе. Ты можешь гулять, читать книги, жрать мясо. Но ворота закрыты. Охрана. Чанбин с мечом. И этот… браслет. Чёртов браслет, который нельзя снять. Минхо сказал, что он от злых духов. Врёт. Он от побега.

Джисон потрогал браслет. Металл был тёплым от тела. Подвески в виде рыбок — он наконец разглядел: это были не драконы, а карпы, символ упорства и удачи в корейской мифологии. Карпы, которые плывут против течения и становятся драконами. Иронично.

— Карп, блядь, — усмехнулся Джисон. — Я похож на карпа. Только течение — это Минхо, а драконом мне не стать.

Он лёг на циновку, подложив руки под голову. Бумажное окно светилось лунным светом — луна поднялась высоко, заливая комнату молочной белизной. Джисон смотрел на потолок, на балки, на того крошечного дракона, вырезанного ножом. Дракон казался живым в этом свете — он извивался, дышал, смеялся над Джисоном.

— Заткнись, — сказал Джисон дракону. — Я не боюсь. Я ничего не боюсь.

Он боялся. Но не признавался даже себе.

Где-то в доме часы пробили полночь. Деревянная колотушка ударила одиннадцать раз — Джисон сбился со счёта. Он закрыл глаза. Не спалось. Перед внутренним взором всё стояло лицо Минхо — красивое, мёртвое, но с живыми глазами. Впервые за долгое время Джисону захотелось, чтобы кто-то был рядом. Не Чонин, не Феликс, не Сынмин. А именно он. Холодный, чокнутый аристократ, который пахнет сандалом и смотрит так, будто Джисон — это всё, что у него есть.

— С ума сойти, — прошептал Джисон. — Я скучаю по своему похитителю. Это новый уровень падения.

Он услышал звук. Тихий, едва уловимый — скрип половицы за стеной. Не снаружи — внутри дома. Кто-то шёл по коридору. Осторожно, крадучись, стараясь не шуметь.

Джисон насторожился. Он приподнялся на локтях, прислушался. Шаги приближались. Не такие, как у Минхо — уверенные, скрипящие. Не такие, как у Чонина — быстрые, лёгкие. Эти шаги были почти бесшумными, но Джисон уловил их — привычка спать в районе, где по ночам воровали, не прошла даже через путешествие во времени.

Кто-то остановился у его двери.

Джисон замер. Сердце забилось быстрее. Он посмотрел на щеколду — она была задвинута, он сам задвинул её после ухода Минхо. Но в этом мире замков не было. Только деревянные засовы, которые можно было открыть тонким лезвием снаружи.

И в следующую секунду щеколда тихо, почти беззвучно, поползла в сторону.

Джисон не стал ждать. Он вскочил на ноги, отпрыгнул к стене, сжал кулаки. В темноте он не видел оружия, но чувствовал опасность нутром. Дверь медленно открылась.

В проёме стоял человек. Невысокий, коренастый, в тёмной одежде, сливающейся с ночью. Лица не разглядеть — только блеск глаз. В правой руке — что-то тонкое, длинное, блестящее в лунном свете. Нож.

— Ты кто? — спросил Джисон. Голос не дрогнул — он научился не показывать страх ещё в детстве.

Человек не ответил. Он шагнул в комнату, бесшумно, как кошка. Джисон попятился, упёрся спиной в стену. Места для манёвра — ноль. Комната маленькая, циновка, столик, кувшин. Не спрятаться. Не убежать — дверь за человеком.

— Тебя Хёнджин послал? — спросил Джисон, хотя ответ был очевиден. — Псих ненормальный. Решил убить, раз не получил?

Человек молчал. Он приближался медленно, держа нож лезвием вперёд, чуть вверх — нацелившись в горло. Его дыхание было ровным, без эмоций. Профессионал. Не первый раз.

Джисон понял, что если не сделает что-то прямо сейчас — через три секунды лезвие войдёт ему в шею. Он не успеет закричать. Не успеет позвать на помощь. Не успеет ничего.

— Слышь, — сказал он, глядя в глаза убийцы. — Ты уверен, что хочешь это сделать? Минхо узнает. Он найдёт тебя. Он найдёт Хёнджина. Он выпотрошит вас обоих и накормит вашими кишками своих кошек. Ты готов к этому?

Убийца — Ёнсу — не остановился. Он не боялся угроз. Он боялся только одного — своего хозяина. А Хёнджин обещал кислоту.

Он сделал последний шаг. Поднял нож. Замахнулся.

Джисон рванул в сторону — не от страха, от инстинкта. Он упал на пол, перекатился, ударился плечом о деревянный столик. Тот опрокинулся с грохотом. Кувшин разбился, вода растеклась по циновке.

Ёнсу развернулся, занёс нож снова. На этот раз целился в спину — Джисон лежал на боку, беззащитный.

А потом дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и отскочила обратно. В проёме стоял Минхо.

Он был без ханбока — только в нижней рубахе из белого шёлка, распахнутой на груди. Волосы распущены, лицо бледное, глаза — две чёрные дыры. В правой руке — меч. Настоящий, длинный, с клинком, блестящим в лунном свете. Он не спал. Он был рядом. Всё это время был рядом.

— Опусти нож, — сказал Минхо. Голос его был тихим, спокойным, но в нём слышался лёд, от которого замерзала кровь. — Опусти, и я убью тебя быстро. Не опустишь — медленно.

Ёнсу замер. Он смотрел на Минхо, на меч, на Джисона, который лежал на мокрой циновке с расширенными от страха глазами. Рука с ножом дрогнула.

— Господин… — начал он.

— Я не твой господин, — оборвал Минхо. — Твой господин — Хёнджин. И он только что подписал себе смертный приговор. Бросай нож.

Ёнсу бросил. Нож звякнул о каменный пол. Он опустился на колени, поднял руки вверх.

— Я не хотел, — прошептал он. — Он заставил. Он сказал, что убьёт меня, если я не сделаю.

— Он и так тебя убьёт, — сказал Минхо, не опуская меча. — Но это буду не я. Вставай. Пойдёшь со мной. Расскажешь всё Чанбину. Если соврёшь — вырву язык.

Ёнсу встал, дрожа всем телом. Минхо кивнул в сторону двери — и слуга вышел, сгорбившись, как побитая собака.

Минхо опустил меч. Повернулся к Джисону. Тот сидел на полу, в грязной луже воды, с мокрыми штанами и трясущимися руками.

— Ты цел? — спросил Минхо. Голос его дрогнул — впервые за эту ночь.

— Цел, — выдавил Джисон. — Нож не достал. Я увернулся.

— Молодец, — Минхо подошёл, протянул руку. — Вставай.

Джисон взял его за руку. Пальцы Минхо были холодными, как всегда, но Джисон вдруг понял, что это тепло. Самое настоящее тепло, которое он чувствовал за последние годы.

— Ты не спал? — спросил Джисон, поднимаясь. — Ты был рядом?

— Я не мог уснуть, — сказал Минхо. — Думал о тебе. Потом услышал шум. Прибежал. Хорошо, что успел.

Он убрал меч в ножны, висевшие у пояса — он успел надеть их поверх рубахи. Посмотрел на Джисона долгим взглядом.

— Хёнджин, — сказал Минхо. — Это он. Я знал, что он опасен, но не думал, что настолько. Прости. Я не должен был оставлять тебя одного.

— Ты не виноват, — буркнул Джисон. — Ты не можешь сидеть у меня под дверью двадцать четыре часа в сутки.

— Могу, — сказал Минхо. — И буду. С сегодняшней ночи.

Он шагнул к двери, но на пороге остановился.

— Ложись спать, — сказал он. — Я поставлю стражу у твоей комнаты. И завтра мы поедем к Хёнджину. Я лично.

— Что ты сделаешь? — спросил Джисон.

Минхо обернулся. В лунном свете его лицо было прекрасным и страшным — как у архангела, который пришёл карать.

— То, что должен был сделать давно, — сказал он. — Я убью его.

Дверь закрылась. Джисон остался стоять посреди комнаты, мокрый, дрожащий, но живой. Он посмотрел на нож, который лежал на полу — тонкое лезвие, рукоять из слоновой кости. Поднял его, повертел в руках.

— Хёнджин, — прошептал он. — Ты хотел меня зарезать. А теперь тебя зарежут. И я не буду плакать.

Он швырнул нож в угол. Тот звякнул о камень и затих.

Джисон лёг на сухое место циновки, свернулся калачиком. За дверью слышались шаги — кто-то тяжёлый, явно стражник, встал на пост. Джисон закрыл глаза.

«Минхо спас меня. Снова. — Он уткнулся носом в колени. — Что же ты делаешь, а? Я ведь теперь никогда не смогу тебя ненавидеть».

И впервые за много лет Хан Джисон уснул без кошмаров. Потому что знал: за дверью стоит человек, который его защитит.

---

Цитата:

«Если ты не мой — ты ничей. Ничей, Джисон. Ничей.»