Глава 9. Почему

Джисон сидел на циновке, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку на противоположенной стороне комнаты. Там, на деревянной балке, кто-то когда-то вырезал крошечного дракона — три дюйма длиной, с чешуёй, процарапанной ножом. Джисон разглядывал этого дракона уже, наверное, полчаса, но не видел его. Перед глазами стояло другое: лицо Минхо в лунном свете, мокрое от слёз, с чёрными разводами грязи на щеках. И губы, прижавшиеся к его скуле, а потом к коже за ухом. И шёпот: «Чёрт… что со мной?»

— Что за хуйня, — прошептал Джисон в пустоту. Голос сел, будто он не пил весь день, хотя рядом стоял кувшин с водой. — Что за хуйня происходит?

Он потрогал щёку. Там, где целовал Минхо, кожа давно остыла, но внутри, под кожей, всё ещё горело. Как будто поцелуй проник глубже, чем должен был. В мышцы, в кости, в тот самый центр, который отвечает за страх и удовольствие одновременно.

Джисон перевёл взгляд на дверь. Щеколда была закрыта — он сам её задвинул после ухода Минхо, на автомате, чтобы никто не ворвался. За дверью было тихо. Слуги разошлись. Только где-то далеко, в главном доме, слышались голоса — Бан Чан и Чанбин о чём-то спорили, но слова тонули в деревянных стенах.

— Он меня обнял, — сказал себе Джисон, будто проверял факты. — Обнял. Поцеловал. Сказал «не убегай, пожалуйста». А потом вышел и сказал «что со мной». Он сам не понял, что сделал. Или понял, но испугался.

Джисон сжал кулаки. Браслет на запястье звякнул — тихо, но отчётливо. Он снова попробовал снять его — бесполезно. Тонкое серебряное плетение сидело мёртво, как вторая кожа. Подвески в виде рыбок или драконов — Джисон так и не разглядел — мелодично звенели при каждом движении.

— Украшение для раба, — усмехнулся он. — Красивая цепь. Только ошейника не хватает.

Он закрыл глаза и откинул голову к стене. В голове был хаос. Мысли скакали, как блохи: побег, лошадь, Минхо в грязи, слёзы, поцелуй, снова побег, снова лошадь. И главное — почему он, Хан Джисон, который никогда никому не доверял, который выживал в районе, где за улыбку могли порезать, почему он не вырвался, когда Минхо обнял его? Почему не плюнул в это красивое лицо? Почему не убежал снова, когда его отпустили?

— Потому что он меня спас, — прошептал он. — Сука. Потому что он вытащил меня из-под копыт. Потому что плакал. Потому что никто никогда по мне не плакал. Даже мать — она умерла, я не видел её слёз. А этот психопат в шёлке разрыдался на базаре, как баба.

Джисон стукнул затылком о стену. Больно, но это помогло отогнать навязчивые образы. Ненадолго.

В дверь постучали. Три раза, коротко, вежливо. Не как Чонин — тот врывался без стука. Не как Минхо — тот вообще не стучал, просто входил.

— Кто там? — хрипло спросил Джисон.

— Ким Сынмин, — ответил голос. Спокойный, с лёгкой насмешливостью, но сейчас в нём не было яда. — Можно войти? Или ты занят — думаешь о смысле бытия?

Джисон хотел послать его, но передумал. Ему нужен был кто-то, кто не смотрел бы на него как на раба или как на брата покойника. Сынмин, кажется, был единственным, кто относился к Джисону как к… интересному объекту для изучения. Без жалости, без вожделения, без собственничества.

— Заходи, — сказал Джисон.

Дверь отворилась. Сынмин вошёл, пригнувшись в низком дверном проёме — он был высоким, почти как Минхо, но сутулым, отчего казался ниже. Одет он был в дорожный плащ из тёмно-серой шерсти, под которым виднелся чистый ханбок цвета высохшей охры. Волосы собраны в строгий пучок, ни одного лишнего волоска. На поясе — кожаная сумка с документами и тяжёлая печать на шнурке. Лицо — острое, с длинным носом и тонкими губами, которые всегда были сложены в полуулыбку. Но сейчас полуулыбка исчезла.

— Ты выглядишь как говно, — сказал Сынмин, присаживаясь на корточки напротив Джисона. — И пахнешь лучше, чем вчера, но всё равно как конюшня. Хотя это уже прогресс.

— Спасибо, — буркнул Джисон. — Приятно слышать.

— Я не для того пришёл, чтобы льстить, — Сынмин положил руки на колени. Пальцы у него были длинные, с чистыми ногтями, пальцы учёного, который никогда не держал меча. — Я пришёл спросить: что ты сделал с хозяином?

Джисон моргнул.

— Что я сделал? Ничего. Я вообще стараюсь держаться от него подальше. Не получилось, правда, но я пытался.

— Ты сбежал, — Сынмин говорил мягко, почти ласково, но в глазах горел холодный интерес. — Ты сбежал, и он побежал за тобой. Ли Минхо, который не бегает даже от разъярённого тигра. Ли Минхо, который за десять лет ни разу не покинул поместье без паланкина и сопровождения. Он бежал по грязи, как простолюдин, и вытащил тебя из-под копыт. А потом пришёл обратно грязный, заплаканный и сказал Бан Чану и Чанбину…

Сынмин замолчал. Почесал переносицу.

— Что сказал? — спросил Джисон. Сердце ёбнуло. Он догадывался, но боялся услышать.

— Сказал, что влюбился, — ответил Сынмин. Без пафоса, просто констатировал факт. — В тебя. В раба. В чужака из другого времени, который не знает, с какой стороны ложку держать. Он сказал это при них. При Бан Чане, который служит ему шестнадцать лет, и при Чанбине, который видел его в бою. Он не шутил. Он плакал, Джисон. Ты когда-нибудь видел, как плачет аристократ?

Джисон молчал. Губы его пересохли.

— Я видел, — сказал он тихо. — На базаре. Он плакал. Из-за меня.

— Вот именно, — Сынмин покачал головой. — Ты что сделал с ним? Он сам не свой. Я знаю Минхо десять лет. Он никогда не был… таким. Живым. Он был машиной. Холодной, расчётливой, идеальной машиной. А теперь он стоит посреди двора, грязный, растрёпанный, и говорит «я влюбился, и мне пиздец». Ты колдун? У тебя есть какие-то штуки из будущего? Гипноз? Электричество?

— Нет у меня никакого гипноза, — огрызнулся Джисон, но внутри всё сжалось. Минхо влюбился. В него. В Хан Джисона, хулигана, неудачника, который не мог даже сбежать нормально. — Я ничего не делал. Я просто… был собой. Огрызался. Плевался. Хотел свалить. И всё.

— Именно, — Сынмин кивнул. — Ты был собой. Единственным, кто не пытался ему понравиться. Не пытался выпросить милость. Не боялся. Он окружён подхалимами и трусами всю жизнь. А тут появляется ты — грязный, голодный, но с горящими глазами. И посылаешь его на хуй. И он… он не выдержал. Потому что никто его никогда не посылал. Даже его мёртвый брат, который был дерзким, знал границы. А ты — нет.

Джисон опустил взгляд. На циновке, в углу, лежала упавшая ягода — он не заметил откуда.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он. — Ты же учёный. Тебе должно быть плевать на наши разборки.

— Плевать, — согласился Сынмин. — Но я любопытный. Мне интересно, чем это кончится. Минхо никогда не проигрывал. Он всегда получал то, что хотел. А сейчас он хочет тебя. Не как вещь. Как человека. И он не знает, как это сделать, потому что всю жизнь покупал, приказывал и забирал силой. А тебя силой не возьмёшь — ты убежишь или сдохнешь. И он это понимает. Поэтому он… меняется.

Сынмин полез в сумку и достал маленький холщовый мешочек. Развязал его, протянул Джисону.

— Держи. Ешь.

Джисон заглянул внутрь. Там лежали ягоды — крупные, тёмно-синие, почти чёрные, с матовым налётом. Похожи на чернику, но больше размером. Пахли кисло-сладким лесом.

— Что это?

— Дикий виноград, — сказал Сынмин. — Лесной. Я собрал по дороге сюда. Ты выглядишь так, будто не ел нормально несколько дней. Тот рис, что тебе дали, — говно. А это — витамины. Ешь, не отравлюсь.

Джисон взял ягоду, повертел в пальцах. Сынмин смотрел на него без насмешки — впервые.

— Зачем ты мне помогаешь? — спросил Джисон.

— Не помогаю, — ответил Сынмин, поднимаясь. — Просто даю ягоды. И совет: не беси Минхо слишком сильно. Он может быть нежным, но он всё ещё тот, кто зарезал слугу за чих. Любовь не лечит от жестокости. Иногда она делает жестокость более… изощрённой.

Он развернулся и вышел. Дверь оставил открытой — на щелочку. Шаги затихли в коридоре.

Джисон остался сидеть с мешочком в руке. Он съел одну ягоду. Кислая, терпкая, с горьковатой кожицей. Потом вторую. Потом третью. Сок потек по пальцам, липкий и тёмный, как чернила.

«Он влюбился, — думал Джисон, жуя. — Этот холодный урод, который купил меня как собаку, влюбился. И теперь не знает, что делать. А я? Что я чувствую?»

Он не успел додумать. В дверь снова постучали. Коротко, без ожидания ответа — и дверь открылась.

Минхо.

Он был чистый. Волосы заново вымыты, затянуты в тугой пучок, серебряная лента блестит. На нём — новый ханбок, цвета индиго, с вышитыми серебряными облаками на вороте и манжетах. Ни пятнышка грязи. Только лицо… лицо было другим. Не мёртвым. В глазах — что-то живое, тёплое, пугающее своей новизной. И губы уже не сжаты в тонкую линию — они чуть приоткрыты, будто Минхо хочет что-то сказать, но не решается.

— Ты ел ягоды, — заметил Минхо, глядя на испачканные пальцы Джисона.

— Сынмин дал, — ответил Джисон. Голос не слушался — сел на полтона выше.

Минхо кивнул. Вошёл в комнату, но не присел, как обычно, а остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Он явно нервничал — Джисон видел, как его пальцы постукивают по предплечью.

— Я пришёл сказать, — начал Минхо. Голос ровный, но слишком быстрый, будто он боялся, что не успеет. — Ты можешь гулять во дворе. Если хочешь. Не за воротами — во дворе. Но не убегай больше. Пожалуйста. Я… не буду запирать тебя в комнате. Если ты дашь слово, что не сбежишь.

— А если не дам? — спросил Джисон.

— Тогда запру, — честно сказал Минхо. — Но я надеюсь, что ты не заставишь меня это делать. Я устал быть тюремщиком.

Джисон промолчал. Минхо продолжил:

— Ещё. Ты можешь читать книги. У меня есть библиотека в восточном крыле. Не вся — часть закрыта для слуг, но для тебя… я скажу Бан Чану, чтобы открыл. Там есть книги по истории, поэзия, философия. Если ты, конечно, умеешь читать по-нашему.

— Умею, — буркнул Джисон. — Корейский — мой родной язык, ёбаный ты аристократ. Даже если он немного изменился за сто тридцать лет, я разберусь.

Минхо чуть улыбнулся — уголком губ, робко, как будто боялся, что улыбка будет лишней.

— Хорошо. И ещё. Ты можешь делать что хочешь. В пределах поместья. Хочешь спать — спи. Хочешь есть — скажи Бан Чану, он принесёт. Хочешь тренироваться — во дворе есть место для фехтования. Хочешь просто сидеть и смотреть на небо — сиди. Я не буду тебя заставлять работать. Ты не раб. Ты… гость. С ограничениями, но гость.

Джисон нахмурился.

— А чего ты хочешь взамен?

Минхо посмотрел на него долгим взглядом. В глазах — боль, надежда, страх.

— Чтобы ты не убегал, — сказал он тихо. — И чтобы не ненавидел меня. Хотя бы не так сильно.

Джисон хотел сказать что-то едкое, но застрял. Потому что в голосе Минхо не было приказа. Была просьба.

— И ещё, — добавил Минхо, отводя взгляд. — Я разберусь с Хёнджином. Чтобы он не рисовал тебя. Не трогал. Даже не смотрел в твою сторону. Я уже послал ему письмо. Если он не поймёт по-хорошему, я найду способ сделать так, чтобы его отец лишился должности. Хёнджин не тронет тебя. Никогда.

— Почему? — вырвалось у Джисона. — Почему ты так много делаешь для меня? Я никто. Я из другого времени. Я не умею кланяться. Я посылаю тебя на хуй при каждом удобном случае. Почему ты не выпорол меня, не запер в подвале, не продал Хёнджину, когда он предлагал пятьсот ян? Почему ты…

Он не договорил. Потому что Минхо шагнул вперёд, присел на корточки прямо перед ним, взял его лицо в ладони — ледяные пальцы, но нежные, как никогда — и поцеловал.

Не в лоб. Не в щёку. В губы.

Поцелуй был нежным. Медленным. Минхо не набрасывался, не вгрызался, не требовал. Он просто прижался своими губами к губам Джисона — мягко, почти робко, будто пробовал что-то хрупкое, что могло разбиться. Губы у него были сухими и прохладными, но через секунду нагрелись от дыхания Джисона.

Джисон замер. Весь. От макушки до пяток. Сердце пропустило удар, потом второй, потом заколотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Руки сами поднялись, но не оттолкнули — повисли в воздухе, как ненужные.

Минхо углубил поцелуй. Чуть-чуть, на миллиметр. Провёл губами по губам Джисона — сверху вниз, потом обратно. Джисон почувствовал вкус — сандал, чай и что-то сладкое, может быть, мёд. И тепло. Не то тепло, которое бывает от печки или горячей воды. А то, которое проникает внутрь и плавит кости.

Поцелуй длился долго. Секунду? Минуту? Джисон потерял счёт времени. Он закрыл глаза — сам не заметил, когда. И вдруг понял, что его руки больше не висят в воздухе. Они лежат на плечах Минхо, вцепившись в шёлк ханбока. Не отталкивают. Притягивают.

Минхо отстранился. Но не убрал ладони со щёк Джисона. Он смотрел на него в упор — чёрные глаза в двух дюймах от серых.

— Потому что, — сказал Минхо шёпотом. — Потому что я люблю тебя. Дурака. Хулигана. Попаданца. Люблю. И не знаю, что с этим делать. Но делаю. Всё, что могу.

Он поцеловал Джисона ещё раз — коротко, в уголок губ — и встал.

— Гуляй во дворе, — сказал он уже обычным голосом, только чуть хриплым. — Читай книги. Ешь ягоды. Я пришлю Чонина, он покажет тебе библиотеку. И не смей убегать. Я найду. Всегда найду.

Он вышел. Дверь закрылась за ним. Джисон остался сидеть на циновке, с открытым ртом, с горящими губами, с мокрыми почему-то щеками.

— Мама, — прошептал он, трогая свой рот. — Меня только что поцеловал аристократ из девятнадцатого века. И я… я не хотел, чтобы он останавливался.

Он закрыл лицо руками. Браслет звякнул. Ягоды рассыпались по циновке, оставляя тёмные пятна.

— Что же ты делаешь со мной, Ли Минхо? — прошептал Джисон в ладони. — Что ты делаешь?

Ответа не было. Только звон серебряных рыбок на запястье и вкус мёда на губах.

---

Цитата:

«Потому что я люблю тебя. Дурака. Хулигана. Попаданца. Люблю.»