Глава 8. Я влюбился

Минхо вышел из комнаты Джисона и закрыл за собой дверь. Рука задержалась на деревянной ручке на секунду дольше, чем нужно. Он слышал, как за тонкой стеной Джисон сползает по стенке, как шелестит циновка, как мальчишка тихо выдыхает что-то — то ли мат, то ли молитву. Минхо не стал подслушивать. Он убрал руку и пошёл по коридору.

Шаги отдавались в голове глухими ударами. Его собственное сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Губы всё ещё помнили вкус кожи Джисона — чуть солоноватой, с привкусом уличной пыли и той травяной мази, которой Феликс обработал царапины. Область за ухом, куда он поцеловал мальчишку, горела на губах до сих пор.

«Что со мной? — повторил он мысленно, выходя во двор. — Что это за херня?»

Ночь была холодной. Луна висела высоко, жёлтая, как старая монета. Двор поместья тонул в синеватом свете, тени от черепичных крыш лежали на земле чёрными кляксами. Где-то в конюшне фыркнула лошадь. Пахло мокрой землёй и прелыми листьями — осень вступала в свои права.

Минхо остановился посреди двора. Поднял голову к небу. Звёзды здесь, в тысяча восемьсот девяностом, были другими — ярче, крупнее, без примеси городского света. Он смотрел на них, но видел не звёзды. Он видел лицо Джисона. Злое, с прищуром, с разбитой губой, с этим вечным вызовом в глазах. Видел, как мальчишка плюнул в работорговца. Как огрызался на Хёнджина. Как сжался у стены, когда Минхо обнял его. И главное — не оттолкнул.

— Господин? — раздался голос слева.

Минхо повернул голову. Из тени крыльца вышли двое. Бан Чан — в домашней куртке, босой, видимо, выскочил без обуви. И Со Чанбин — в полном облачении, с мечом на поясе, но без верхнего плаща. Оба смотрели на Минхо так, будто перед ними стоял чужой человек.

— Вы… вы в порядке? — осторожно спросил Бан Чан. Он всегда был самым тактичным, но сейчас даже его голос дрожал. — Мы никогда не видели вас таким. Вы бежали за этим мальчишкой через весь Сеул. В чём дело? Он украл что-то? Он оскорбил вас?

— Он сбежал, — глухо сказал Чанбин. — Раб сбежал, и вы бросились за ним, как пёс за костью. Господин, это недостойно. Если бы кто-то из стражников увидел вас в таком виде — грязного, в слезах…

— Заткнись, — сказал Минхо. Без злости. Устало. Он провёл рукой по лицу, стирая остатки грязи и высохших слёз. Пальцы дрожали. — Заткнись, Чанбин. Ты не понимаешь.

— Тогда объясните, — Чанбин шагнул ближе. Он не боялся Минхо — только уважал. Но сейчас в его голосе сквозило недоумение. — Что с вами? Вы не спали двое суток? Вас прокляли? Этот мальчишка — шпион? Он напоил вас отравой?

Минхо усмехнулся. Усмешка вышла кривой, нервной, совсем не похожей на его обычную холодную полуулыбку.

— Отравой, — повторил он. — Да. Можно и так сказать.

Он опустил голову, посмотрел на свои руки. Грязные ногти, содранная кожа на костяшках — когда он успел ободрать руки? Наверное, когда хватал Джисона на базаре, когда падал в грязь, когда прижимал мальчишку к себе, чтобы лошадь не растоптала.

— Бан Чан, — сказал Минхо, не поднимая глаз. — Ты знаешь меня сколько? Лет пятнадцать?

— Шестнадцать, господин. Я пришёл в поместье, когда вам было восемь.

— И ты видел меня разным. Видел, как я резал слугу за чих. Видел, как я спорил с отцом. Видел, как я не плакал даже на похоронах брата.

Бан Чан молчал. Чанбин тоже замер, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то невероятное.

— Так вот, — Минхо поднял голову. В лунном свете его лицо было белым, как бумага, а глаза — чёрными, бездонными. Но в них больше не было пустоты. Там горело что-то живое, дикое, болезненное. — Я сейчас стоял в этой комнате. Обнимал его. Целовал. В щёку. За ухо. Как девку. Как последнюю шлюху. И я хотел большего. Я хотел вцепиться в него зубами, чтобы не сбежал. Я хотел раздеть его, уложить на циновку и…

Он замолчал, сглотнул. В горле пересохло.

— И что? — не выдержал Чанбин. — Вы хотите его? Так возьмите. Он ваш раб. Никто не запрещает.

— Дурак, — выдохнул Минхо. — Тупой, безмозглый дурак. Дело не в том, что я хочу его тело. Дело в том, что я… — Он сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Боль отрезвила, но не до конца. — Я влюбился. Понимаешь? Влюбился в этого грязного, вонючего, безумного мальчишку, который пришёл из будущего и не умеет держать рот на замке.

Тишина. Даже ветер стих.

Бан Чан открыл рот и закрыл. Чанбин замер с таким выражением, будто ему дали пощёчину.

— Влюбились? — переспросил Бан Чан шёпотом. — Вы, Ли Минхо, влюбились… в раба?

— Я влюбился, — повторил Минхо. Громче. Твёрже. Как будто признание вслух делало его реальным. — Я влюбился. И мне пиздец.

Он отвернулся от них, посмотрел на луну. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то ещё.

— Я думал, он просто игрушка, — сказал Минхо в темноту. — Забавный зверёк, который напоминает мне о брате. Купил, чтобы смотреть на него и чувствовать… что брат не совсем ушёл. А теперь я стою здесь, грязный, как свинья, и понимаю, что если с ним что-то случится — я сдохну. Не от горя. А сам себя убью. Потому что без него этот чёртов мир снова станет серым. Как после смерти Джисона. Моего брата.

Он обернулся. На глазах снова блестела влага, но он не вытирал её.

— Вы хотите знать, что со мной? — спросил он Бан Чана и Чанбина. — Вот что. Я, Ли Минхо, которого боится весь Сеул, которого называют ледяным демоном, я влюбился в хулигана из двадцать первого века. Я влюбился в человека, который не умеет кланяться, не знает наших законов и посылает всех на хуй, даже когда ему угрожают смертью.

Бан Чан медленно опустился на колени. Не из страха — из уважения. Потому что впервые за шестнадцать лет он видел своего господина живым.

— Что вы будете делать? — тихо спросил он.

— Не знаю, — честно ответил Минхо. — Впервые в жизни не знаю. Я умею убивать, управлять, плести интриги. Но любить… — он усмехнулся, горько и зло. — Этому меня не учили.

Чанбин, который всё это время стоял истуканом, наконец шевельнулся. Он подошёл к Минхо и положил руку ему на плечо — тяжелую, мозолистую ладонь вояки.

— Господин, — сказал он глухо. — Вы всегда говорили, что чувства — это слабость. Что аристократ не должен любить, потому что любовь делает уязвимым.

— Знаю, — Минхо не стряхнул его руку.

— Так почему вы сейчас плачете из-за какого-то сопляка? — Чанбин не издевался. Он правда не понимал.

— Потому что, — Минхо повернулся к нему, — он первый человек, который посмотрел на меня без страха. Первый, кто не хотел от меня ничего — ни денег, ни власти, ни защиты. Он хотел только одного — сбежать. Понимаешь? Он не хотел быть рядом со мной. И это… это заставило меня захотеть быть рядом с ним.

Он сбросил руку Чанбина со своего плеча и направился к крыльцу. На пороге остановился.

— Бан Чан, завтра же найди лучшего портного в Сеуле. Джисону нужна нормальная одежда. Не рабское тряпьё. И принеси ему мяса на ужин. И фруктов. И…

— Господин, — перебил Бан Чан, — вы говорите о нём, как о жене.

Минхо замер. Потом медленно повернулся. В лунном свете его улыбка была страшной — нежной и безумной одновременно.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, я хочу, чтобы он стал моим мужем. Но сначала я должен сделать так, чтобы он сам этого захотел. А это, — Минхо вздохнул, — будет сложнее, чем завоевать королевство.

Он ушёл в дом. Дверь за ним закрылась.

Бан Чан и Чанбин остались во дворе вдвоём. Управляющий сидел на коленях и смотрел на закрытую дверь с выражением человека, у которого только что рухнула картина мира.

— Он влюбился, — сказал Чанбин. Голос его звучал так, будто он сообщал о конце света.

— Влюбился, — кивнул Бан Чан.

— В раба.

— В раба.

— Который посылает всех на хуй.

— Именно.

Чанбин выругался — длинно, с чувством, с использованием всех известных ему нецензурных выражений.

— Я иду пить, — сказал он.

— Я с тобой, — ответил Бан Чан и поднялся с колен.

Они ушли в сторону кухни, где хранилась рисовая водка. Луна всё так же висела над поместьем, желтая и равнодушная. Где-то за бумажными стенами Джисон сидел на циновке, прижимая ладонь к щеке, и не понимал, почему ему тепло.

А в своей комнате Минхо стоял у окна, смотрел на луну и шептал в темноту:

— Что ты сделала со мной, Хан Джисон? Что ты сделала?..

Он так и не нашёл ответа.

---

Цитата:

«Я влюбился. И мне пиздец.»