Глава 6. Почти

Хёнджин не орал. Он никогда не орал — это было ниже его достоинства. Но когда он вышел из ворот поместья Ли и сел в паланкин, его пальцы тряслись так, что слуга не мог зажечь курильницу с благовониями. Художник вырвал у него из рук кремень и швырнул в стенку. Тот стукнулся о дерево и упал в солому.

— Поехали, — процедил Хёнджин сквозь зубы. — Быстро.

Паланкин закачался. Носильщики засеменили ногами. Внутри было душно, пахло потом и старой парчой, которой были обиты сиденья. Хёнджин откинулся на подушки, закрыл глаза и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Отказал.

Ли Минхо отказал ему. Ему — Хван Хёнджину, единственному сыну советника короля, человеку, который мог купить половину Сеула и не заметить потери. Отказал из-за какого-то вонючего раба с глазами бродячей собаки.

— У него хорошие губы, — прошептал Хёнджин в пустоту. — И эта шея. И этот взгляд… Я хотел его. Я хотел сломать его. А этот ледяной ублюдок сказал «нет». Как собаке сказал. «Он мой». Тьфу.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, идеальные ногти, покрытые прозрачным лаком из Китая. Эти пальцы должны были трогать кожу того мальчишки. Должны были гладить, сжимать, оставлять следы. А теперь…

— Ничего, — сказал он себе. — Ничего, Минхо. Ты не вечен. И твои рабы тоже. Я подожду. Или найду способ.

Он улыбнулся. Улыбка была кривой, недоброй. Паланкин качался, где-то за тонкими стенками кричали торговки рыбой. Хёнджин закрыл глаза и представил лицо Джисона. Злое, с прищуром, с приоткрытым ртом, из которого летят оскорбления.

— Я нарисую тебя, — прошептал он. — Обнажённого. А потом Минхо посмотрит на рисунок и поймёт, что упустил. Или не посмотрит. Мне всё равно. Ты будешь моим. Хотя бы на бумаге.

Он рассмеялся. Смех вышел тихим, почти ласковым, и носильщики переглянулись. Никто не любил возить господина Хёнджина, когда он был в таком настроении.

---

В поместье Ли Минхо было тихо. Слишком тихо.

Джисон лежал на циновке и смотрел в потолок уже второй час. Браслет на запястье звенел при каждом движении — тихо, назойливо, как комар. В голове крутились обрывки: поцелуй в лоб, холодные пальцы, приторный голос Хёнджина, который предлагал купить его для постели. И то, как Минхо сказал: «Он — мой».

Джисон ненавидел это слово. «Мой». Как вещь. Как собаку. Как мешок риса. Но где-то внутри, в самой гнилой части души, оно отзывалось чем-то тёплым. Потому что «мой» означало, что его не отдадут. Не продадут. Не позволят Хёнджину делать с ним что захочется.

— Ты больной, — прошептал он себе. — Больной на всю голову. Тебя купили, а ты радуешься, что хозяин добрый.

Он сел. Оглядел комнату. Окно затянуто бумагой, за ней — темнота. Вечер или ночь — непонятно. Дверь приоткрыта. Никто не стоит на страже. Чонин ушёл полчаса назад, сказав, что ему нужно на кухню, и вернётся через час. Феликс ушёл к себе. Минхо — в главном доме, пьёт чай или считает деньги.

Сердце Джисона ёбнуло.

Сейчас. Или никогда.

Он встал. Ноги слушались лучше, чем утром. Голова кружилась, но не сильно. Он подошёл к двери, выглянул в коридор. Пусто. Только масляные лампы на стенах — тусклые, с колеблющимися язычками пламени.

Джисон шагнул. Потом ещё. Он крался по коридору, прижимаясь к стене, стараясь не скрипеть половицами. В конце коридора была дверь на улицу — он видел её, когда Феликс вёл его в баню. Обычная деревянная дверь, без замка, только с деревянной щеколдой с внутренней стороны.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём поместье. Джисон отодвинул щеколду — та противно скрипнула — и выскользнул наружу.

Холодный воздух ударил в лицо. Ночь. Небо чистое, луна полная, жёлтая, как глаз совы. Двор был пуст. Где-то вдалеке лаяла собака, но никто не шёл, не кричал, не бежал за ним.

— Вали отсюда, — прошептал Джисон. — Вали, пока не поздно.

Он побежал. Не к воротам — их охраняли. А к забору. Невысокому, каменному, с зазубринами сверху. Забор оказался ему по грудь. Джисон подпрыгнул, подтянулся — мышцы заныли от непривычной нагрузки — перевалился через край и рухнул в кусты с той стороны. Ветки хлестнули по лицу, исцарапали щёки. Он не обратил внимания.

Встал. Отряхнулся. Вокруг — улица. Грязная, узкая, с канавами по краям, в которых стояла вонючая вода. Дома — низкие, черепичные, с бумажными окнами, за которыми мерцал свет. Людей почти не было — только где-то вдалеке маячили фигуры.

Джисон рванул вперёд. Он не знал, куда бежит. Просто прочь. Подальше от шёлка, от сандала, от холодных пальцев, от браслета, который не снимался. Подальше от Минхо.

Он выскочил на широкую улицу. Здесь было людно — даже ночью. Торговцы сворачивали палатки, женщины тащили корзины с овощами, дети бегали между ног взрослых с криками. Пахло жареной рыбой, кизяком и потом. Джисон нырнул в толпу, расталкивая локтями.

— Куда прёшь, чокнутый! — заорала какая-то бабка, когда он чуть не сбил её с ног.

— Пошла на хуй! — бросил он, не оборачиваясь.

Он бежал. Мимо лавок с тканью, мимо клеток с курами, мимо пьяного мужика, который сидел в канаве и блевал. Ноги скользили по грязи, но Джисон не останавливался. Адреналин кипел в крови, заглушая боль в затылке и в пояснице.

— Я сбежал, — прошептал он на бегу. — Я реально сбежал. Сука. Я сбежал!

И в этот момент он вылетел на большую площадь. Справа — крытый рынок, закрытый на ночь, с опущенными ставнями. Слева — конюшни. А прямо перед ним — дорога, широкая, мощёная камнем. И по этой дороге, на полном скаку, неслась лошадь.

Чёрная. Огромная. Глаза выпученные, ноздри раздуты, изо рта летит пена. На лошади — всадник в тёмном, но Джисон не разглядел лица. Он услышал только крик:

— Берегись!

И топот. Сотня копыт — ему показалось, что сотня. Земля задрожала. Джисон замер. Ноги приросли к земле. Он смотрел на лошадь, которая летела прямо на него, и не мог двинуться. Глаза расширились. Рот открылся, но крик застрял в горле.

«Вот и всё, — пронеслось в голове. — Снова собьют. В этот раз точно насмерть».

Лошадь была уже в двух шагах. Джисон видел её зубы, огромные, жёлтые. Всадник дёрнул поводья, но было поздно.

А потом кто-то схватил его за шкирку.

Сильно, больно, с такой силой, что Джисона оторвало от земли и швырнуло в сторону. Он пролетел метр, не меньше, и рухнул на камни, обдирая локти. Лошадь пронеслась мимо — ветер ударил в лицо, воняло лошадиным потом и страхом. Всадник выругался и поскакал дальше, даже не оглянувшись.

Джисон лежал на боку, хватая ртом воздух. Перед глазами плыли круги. Кто-то навис над ним, закрывая луну.

— Дурак, — сказал голос. Дрожащий. Не такой, как всегда. — Дурак! Дурак! Ты что творишь?

Минхо.

Он стоял на коленях в грязи, в своём чёрном ханбоке, который был весь измазан в навозе и пыли. Волосы растрепались, серебряная лента съехала набок. Лицо белое, как бумага, которой затянуты окна. Глаза — чёрные дыры — смотрели на Джисона с таким ужасом, будто он только что воскрес из мёртвых.

— Ты… — Минхо схватил Джисона за плечи, притянул к себе. Пальцы впились так, что останутся синяки. — Ты идиот. Конченый идиот. А если бы я не успел? А если бы эта тварь растоптала тебя? Ты бы лежал сейчас с размозжённой головой, и я бы…

Голос Минхо сорвался. Он замолчал, прижал Джисона к себе — грубо, по-собственнически, вдавил лицом в свой воротник. Пахло потом, сандалом и уличной грязью. Джисон почувствовал, как по его макушке течёт что-то тёплое. Не кровь. Слёзы.

Минхо плакал. Минхо, который зарезал слугу за чих, который говорил шёпотом, от которого стыла кровь, который никогда не повышал голоса — он сидел в грязи посреди ночного базара, прижимал к себе сбежавшего раба и плакал. Беззвучно, только плечи дрожали.

— Дурак, — повторил он, уже тише, прямо в волосы Джисона. — Дурак. Я бежал за тобой от самых ворот. Видел, как ты перелезаешь через забор. Кричал тебе, но ты не слышал. А потом эта лошадь…

Он отстранился. Посмотрел Джисону в глаза. На его щеках блестели дорожки — слёзы смешались с пылью и грязью.

— А если бы я не успел? — прошептал Минхо. — Что бы я делал? Как бы я жил дальше? Ты похож на него. На моего брата. Он тоже не смотрел по сторонам. Он тоже бежал туда, куда не надо. И его растоптала лошадь. Та же смерть. Тот же тупой, бессмысленный конец.

Минхо всхлипнул — один раз, коротко, и тут же взял себя в руки. Вытер лицо рукавом — чёрный шёлк стал мокрым. Встал, поднимая Джисона за шкирку, как котёнка.

— Вставай, — сказал он уже обычным голосом. Тихим, ровным. Только нос покраснел и глаза блестели. — Вставай, я сказал. Идём домой. Ты не сбежишь. Ни сегодня, ни когда-либо. Я не позволю.

Джисон стоял на подкашивающихся ногах. Грязь прилипла к коленям, локти кровоточили, в горле стоял ком. Он хотел сказать: «Пошёл ты, я сам решаю, куда бежать». Хотел вырваться, плюнуть в это белое лицо, послать его к чёрту. Но вместо этого он просто кивнул.

Потому что видел, как плачет этот человек. И понял, что Минхо не врал. Ни о брате. Ни о страхе. Ни о том, что купил его не как вещь, а как живого мертвеца, который воскрешал кого-то другого.

— Ладно, — сказал Джисон. — Идём.

Минхо взял его за руку — за ту, на которой был браслет. Сжал пальцы — не больно, а крепко, как ребёнка за руку на оживлённой улице. И они пошли обратно. Через грязный базар, мимо пьяных и торговок, мимо собак и кошек, под жёлтой луной.

Джисон не вырывался.

---

Цитата:

«А если бы я не успел? Что бы я делал? Как бы я жил дальше?»