Глава 5. Художник

Джисон не успел толком прийти в себя после поцелуя в лоб, как дверь снова распахнулась. На этот раз — широко, театрально, с таким расчётом, чтобы удариться о стену и звякнуть ручкой. В проёме стоял незнакомец.

Мужчина лет двадцати пяти — на вид такой же аристократ, как Минхо, но другой породы. Если Минхо был холодным лезвием, завёрнутым в шёлк, то этот — павлином, который вырвался из клетки и теперь блевал радугой на всех вокруг. На нём был ханбок ядовито-жёлтого цвета, расшитый алыми пионами, такие же яркие, как блядская губа после удара. Волосы распущены — длинные, чёрные, падают на плечи жирными прядями, словно он их не мыл неделю, но считает это частью образа. На поясе — кисточки, две, красные, болтаются при каждом движении. И запах. Не сандал, а что-то приторное, цветочное, от чего у Джисона сразу засвербило в носу.

— О, — протянул незнакомец, входя в комнату без спроса. — О-о-о. Минхо, ты не врал. Он и правда… необычный.

Это был Хван Хёнджин. Художник-эстет, как его представил Чонин. Тот самый, который хотел запечатлеть Джисона на бумаге. Или не только на бумаге.

Хёнджин подошёл почти вплотную. Присел на корточки, как Минхо до этого, но иначе — нарочито грациозно, как кошка, которая хочет, чтобы её погладили. Он смотрел на Джисона с таким интересом, с каким смотрят на новую породу собаки на выставке. Глаза — карие, влажные, с длинными ресницами — скользили по лицу, по шее, по ключицам, которые виднелись из ворота льняной куртки.

— Как зовут? — спросил Хёнджин. Голос сладкий, с придыханием.

— Джисон, — буркнул тот, не двигаясь.

— Хан Джисон? Или просто Джисон?

— А тебе какая разница?

Хёнджин рассмеялся — звонко, неестественно, будто его щекотали пером.

— Острый! — сказал он, обернувшись к Минхо. Минхо стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на художника с выражением, которое нельзя было прочитать. — Где ты его нашёл? На рынке? За сколько?

— Двести ян, — сухо ответил Минхо.

— Дёшево, — Хёнджин снова повернулся к Джисону. — За такие глаза можно было и пятьсот отдать. Посмотри. В них есть что-то… дикое. Нечесаное. Не как у наших кисейных барышень.

Он протянул руку и коснулся щеки Джисона. Пальцы были тёплыми, влажными, с длинными ногтями, покрытыми прозрачным лаком — Джисон заметил блеск. Это прикосновение было совсем не таким, как у Минхо. У аристократа пальцы ледяные и сухие, как зимняя кора. У Хёнджина — липкие, как у жабы.

— Руки убрал, — сказал Джисон, дёрнув головой.

Хёнджин не убрал. Наоборот, провёл пальцами по скуле, спустился к шее, остановился на воротнике.

— Минхо, — сладко пропел он, не отрывая глаз от Джисона. — А подари мне его.

В комнате повисла тишина. Даже масляная лампа, казалось, перестала трещать.

— Что? — переспросил Джисон, хотя отлично расслышал.

— Подари, — повторил Хёнджин, наконец убирая руку и вставая. Он отряхнул колени — жёлтый шёлк, пионы. — Всего на пару недель. Я тебе потом верну. Или не верну, но заплачу. Сколько ты хочешь? Триста? Пятьсот? Я богат, ты знаешь.

Он отошёл на шаг и оглядел Джисона с ног до головы — оценивающе, как кусок мяса на рынке.

— Он будет мне в постели угождать, — сказал Хёнджин буднично, как о погоде. — У него хорошие губы. И эти глаза, когда он злится… Минхо, ты же не пользуешься им по назначению, правда? Я вижу. Он ещё девственник? Или нет? В любом случае, мне не принципиально.

Джисон почувствовал, как кровь прилила к лицу. Сначала от унижения — его обсуждали, как шлюху на углу. Потом от ярости — кто этот напомаженный петух, который решает, кому и в какой постели угождать?

— Слушай, ты, — начал он, вставая на ноги, хотя колени тряслись. — Я тебе не игрушка. И никому угождать не собираюсь. Ни в постели, ни в сортире. Так что проваливай, понял?

Хёнджин даже бровью не повёл. Он смотрел на Минхо. Только на Минхо.

— Он ещё и кусается, — улыбнулся художник. — Я люблю таких. Трудных. Сломанных. Ломать — особенно приятно. Ну что, отдашь?

Минхо молчал. Он не двигался, не менял выражения лица. Только сжал руки на груди чуть сильнее — Джисон заметил, как побелели костяшки.

— Нет, — сказал Минхо. Тихим голосом. Спокойным.

— Нет? — Хёнджин удивился. — Почему? Он же просто раб. Тысячи таких. Я отдам тебе двух своих — молодых, здоровых, обученных. И добавлю мешок серебра.

— Я сказал нет, — повторил Минхо. Теперь в голосе появилась та самая пугающая мягкость, которая была страшнее крика. — Ты не понял, Хёнджин. Он не для продажи. Не для подарка. Не для твоей постели. Он — мой. И точка.

Хёнджин нахмурился. Приторная улыбка сползла с его лица, как плавится воск.

— Минхо, мы друзья. Я не требую в дар. Я прошу. По-хорошему.

— А я отказываю. По-хорошему. — Минхо сделал шаг вперёд, отклеился от дверного косяка. Теперь он стоял между Хёнджином и Джисоном. Не загораживая — так, чтобы художник понял границу. — Ты можешь рисовать его. Если он согласится сидеть. Смотреть — смотри. Но не трогать. И не просить. Ещё раз поднимешь эту тему — я скажу отцу, что ты должен ему триста ян за прошлогодний заём. И твоё поместье пойдёт с молотка.

Хёнджин побледнел. Под слоем пудры — Джисон только сейчас заметил, что художник напудрен, как старая куртизанка — проступили красные пятна.

— Ты угрожаешь мне? — прошептал он.

— Предупреждаю, — поправил Минхо. — Это разные вещи. Угрозы — для врагов. Ты мне не враг. Пока.

Наступила тяжёлая пауза. Джисон стоял за спиной Минхо, сжимая кулаки. Он чувствовал себя странно — как мелкая шавка, которую защищает огромный пёс. И это бесило. И в то же время… где-то глубоко, в самом низу живота, разливалось тепло. Не благодарность. Не любовь. Что-то животное, инстинктивное: «Этот человек меня не отдаст».

Хёнджин отступил. Его лицо снова приняло маску беззаботности — но глаза остались холодными.

— Хорошо, — сказал он, поправляя рукав. — Пусть будет по-твоему. Но я всё равно его нарисую. Обнажённым. Ты не запретишь мне рисовать.

— Рисуй, — кивнул Минхо. — Но если твоя кисть опустится ниже его пояса, я сломаю тебе пальцы. По одному. Начну с большого, которым ты любишь водить по холсту.

Хёнджин сглотнул. Он поклонился — не глубоко, формально — и быстро вышел, шурша шёлком и звеня кисточками. Дверь за ним закрылась сама собой.

Тишина. Только Джисоново дыхание — частое, злое.

— Спасибо, — выдавил он сквозь зубы. Слово вышло кислым, как уксус. — Но я бы и сам справился.

Минхо обернулся. Посмотрел на него сверху вниз — аристократ был выше на полголовы.

— Справился бы? — переспросил он. — Чем? Кулаками? Он привёл бы десять стражников. Тебя бы связали и отвезли к нему в поместье. А я бы ничего не смог сделать, потому что его отец даёт деньги на содержание королевской стражи. Ты бы лежал под ним уже сегодня ночью.

Джисон замолчал.

— Поэтому, — продолжил Минхо, — когда я говорю «сидеть смирно», ты сидишь смирно. Когда я говорю «не плюй», ты не плюёшь. Не потому, что я тиран. А потому, что в этом мире твоя дерзость стоит тебе жизни. И не только твоей.

Он шагнул ближе. Джисон почувствовал запах сандала.

— Браслет не снимай, — сказал Минхо тихо. — Он не от злых духов. Он от таких, как Хёнджин. Серебро — яд для некоторых людей. Если его попытаются снять чужие руки, браслет оставит след.

— Какой след? — спросил Джисон.

Минхо не ответил. Он развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. В щель тянуло холодом и запахом осени.

Джисон опустился на циновку. Потрогал браслет — тонкое серебряное плетение, тёплое от тела. Теперь он понял, почему не смог снять его сам. Это была не хитрая застёжка. Это была ловушка.

— Чтоб тебя, — прошептал он. — Чтоб тебя всех.

Он лёг на спину, уставился в потолок. На запястье тихо звенели подвески. Где-то за стеной шаги — то ли Чонин подслушивал, то ли Феликс шёл с травами. Джисон закрыл глаза.

В голове крутилась одна мысль, от которой хотелось выть:

«Он защитил меня. Этот психопат в шёлке только что защитил меня от другого психопата. И я… я чувствую себя в безопасности. В гребаном девятнадцатом веке. В руках человека, который купил меня как собаку».

Он засмеялся. Тихо, истерично, закрывая рот ладонью, чтобы никто не услышал.

— Мама, ты была права. Я совсем долбанутый.

---

Цитата:

«Он — мой. И точка. Не для продажи. Не для подарка. Не для твоей постели.»