Глава 4. Браслет

После бани Джисон провалялся на новой циновке часа два, не меньше. Тело было чистым, но ватным — горячая вода расслабила мышцы, и теперь он чувствовал каждый синяк, каждую ссадину, каждую гребаную косточку, которая болела после встречи с машиной. Или с временем. Или с тем и другим одновременно.

Он смотрел в потолок. Здесь балки были поновее, без паутины, и пахло не мышами, а сухой травой — видимо, циновку пропитывали чем-то вроде полыни. В углу стоял глиняный кувшин с водой и пустая миска из-под риса. Феликс, уходя, оставил ещё и маленькое блюдце с солёными овощами — кимчи по-местному, только без перца, потому что перец в Чосоне, наверное, был дороже, чем сам Джисон.

— Чёрт, — выдохнул он в потолок. — Чёрт, чёрт, чёрт.

План побега не складывался. Он даже не знал, где находится вход в это грёбаное поместье. И что там за воротами — лес, поле, город? И как он будет выживать в тысяча восемьсот девяностом без денег, без документов, без дурацкого мобильника, который показывал бы карту? Единственное, что у него осталось от прошлой жизни, — это чёрные боксеры, которые Феликс, наверное, уже выбросил.

Джисон услышал шаги за дверью. Тяжёлые, уверенные, с лёгким скрипом кожи. Не как у Чонина — тот бегал тихо, как мышь. И не как у Феликса — у того походка была мягкая, почти бесшумная. Эти шаги принадлежали человеку, который не привык ни перед кем расступаться.

Дверь отворилась без стука.

Минхо.

Он снова сменил одежду. Теперь на нём был ханбок цвета сухой крови — тёмно-бордовый, почти чёрный в складках. Шёлк тяжело струился при каждом движении, как вода. Волосы снова затянуты в тугой пучок, серебряная лента блестит в свете масляной лампы. На поясе — тот самый маленький нож в кожаных ножнах. И ещё что-то в руке. Маленькое, тёмное.

Минхо присел на корточки рядом с циновкой. Не на колени, как в прошлый раз, а именно присел — по-охотничьи, низко, почти вровень с лицом Джисона. От него пахло сандалом и дымом. Глаза — чёрные, непроницаемые.

— Не спишь, — сказал он.

— А ты зрячий, — огрызнулся Джисон. — Угадал.

Минхо проигнорировал. Он разжал пальцы. На его ладони лежал браслет. Тонкое плетёное кольцо из тёмного серебра, почти чёрного, с крошечными подвесками в виде рыб или драконов — Джисон не разглядел. Не массивный, не по-бабски побрякушка, а скорее мужской, грубоватый, с матовой поверхностью.

— Что это? — Джисон приподнялся на локтях.

— Браслет, — спокойно ответил Минхо. — Подарок.

— С какой радости?

Минхо не ответил. Он взял Джисона за левую руку — осторожно, но так, что вырваться было невозможно. Пальцы аристократа были холодными, как всегда, и сухими. Он развернул руку Джисона ладонью вверх, провёл большим пальцем по запястью — там, где бился пульс. Джисон почувствовал, как сердце ёбнуло лишний раз. Не от страха. От прикосновения. От того, что этот холодный урод касался его так, будто проверял, живой ли.

Минхо надел браслет. Тот скользнул по коже, мягко сжал запястье. Металл был прохладным, но через секунду нагрелся от тела. Подвески тихо звякнули — как колокольчики, только глуше.

— Носи всегда, — сказал Минхо, отпуская руку. — Не снимай.

— Это что, отслеживающее устройство? — Джисон покрутил запястье. — Типа чипа для собак?

— Не знаю таких слов. Это серебро. Его добывали в горах за Хансоном. Оно защищает от злых духов. — Минхо чуть склонил голову. — Ты выглядишь так, будто в тебя вселился бес. Может, браслет поможет.

— Во мне бес? — Джисон фыркнул. — Да во мне, блядь, весь двадцать первый век. Это похуже любого беса.

Минхо не улыбнулся. Но в глазах мелькнуло что-то — не тепло, но его тень.

— Ты слишком ворчлив, — сказал он.

И прежде чем Джисон успел открыть рот для новой порции мата, Минхо наклонился вперёд. Лёгкое движение — и губы аристократа коснулись его лба. Прямо посередине, чуть выше переносицы. Поцелуй был лёгким, как крыло бабочки, и сухим. Никакой влажности, никакой пошлости. Просто прикосновение холодных губ к горячей коже.

Джисон замер. В голове пронеслось: «Что за хуйня?» А потом — «Меня только что поцеловал мужик в шёлке, который купил меня как вещь». И — «Почему мне не захотелось его ударить?»

Минхо отстранился. Встал. Поправил рукав.

— Ты пахнешь лучше, — сказал он, будто ничего не случилось. — Травами. Так и должно быть.

— Ты… — Джисон сел на циновке, потирая лоб тыльной стороной ладони, хотя там не осталось ничего, кроме воспоминания. — Ты охренел? Какие нахуй поцелуи? Я тебе кто?

Минхо не ответил. Он смотрел на дверь, потому что за дверью кто-то был. Шаги, тяжёлые, почти бегущие. Скрип половиц. И голос — грубый, низкий, с хрипотцой:

— Господин Минхо. К вам прибыл господин Хёнджин. Говорит, что срочно. Хочет посмотреть на нового… — голос запнулся. — На нового человека.

Дверь открылась без разрешения. На пороге стоял здоровенный мужик — под два метра ростом, плечи — как у быка, лицо квадратное, с глубоким шрамом на левой щеке. Одет в тёмно-синий военный мундир, на поясе — длинный меч в ножнах. Со Чанбин. Начальник стражи. Тот самый, который, по словам Чонина, лучше не попадаться под горячую руку.

Чанбин перевёл взгляд с Минхо на Джисона. Окинул его — грязного, в новой одежде, с браслетом на руке — таким взглядом, будто проверял, не украл ли тот чего.

— Уже нацепил побрякушку, — сказал Чанбин Минхо, а не Джисону. — Быстро.

— Молчи, — ровно ответил Минхо. — Что сказал Хёнджин?

— Сказал, что горит. Что слышал о странном рабе с глазами цвета дикого мёда. Хочет нарисовать его. Немедленно.

— Он не раб, — поправил Минхо. — Он мой… гость.

Джисон усмехнулся вслух.

— Гость, у которого нет ключей от двери, — пробормотал он.

Минхо бросил на него короткий взгляд. Ни злости, ни раздражения. Просто факт.

— Хёнджин будет здесь через минуту, — сказал он Чанбину. — Подготовь комнату для приёма. И скажи ему, чтобы не прикасался.

— Слушаюсь, — Чанбин кивнул и исчез так же быстро, как появился.

Минхо повернулся к Джисону. Присел снова. Посмотрел прямо в глаза — близко, слишком близко. Джисон видел каждую родинку на его лице, каждую трещинку на губах.

— Хёнджин — художник, — сказал Минхо. — Он богатый, но бесполезный. Ему нельзя отказывать, потому что его отец даёт деньги на содержание стражи. Ты будешь сидеть смирно. Он посмотрит на тебя, может быть, попросит повернуть голову. Ты сделаешь это. И не смей его оскорблять.

— А если я плюну ему в лицо? — спросил Джисон с вызовом.

— Тогда я вырву твой язык и скормлю его твоим же кошкам, — мягко ответил Минхо. — Но у меня нет кошек. Только три мои. Так что язык пойдёт свиньям. Понял?

Джисон понял. Он понял, что Минхо не шутит. И что поцелуй в лоб — это не нежность. Это пометка территории. Как собака мочится на столб, так Минхо целует своих игрушек.

— Понял, — выдавил он.

— Умный мальчик, — сказал Минхо. И вышел.

Джисон остался сидеть на циновке, глядя на закрытую дверь. На запястье тихо звенел браслет. Он попробовал снять его — не поддавался. То ли застежка была хитрой, то ли пальцы не слушались.

— Ворчливый, блядь, — прошептал он. — А ты, Минхо, просто ёбаный психопат. И поцелуями меня не купишь.

Но лоб всё ещё горел.

---

Цитата:

«Ты слишком ворчлив. И пахнешь лучше. Так и должно быть.»