Глава 3. Мыть

После ухода Минхо Джисон ещё долго сидел, уставившись в стену. Рис в желудке согревал, но от этого становилось только тошнее — не физически, а морально. Его только что кормил с ложки мужик, который прилюдно зарезал слугу за чих. И сделал это нежно. Как мать кормит больного ребёнка. Джисон потёр лицо ладонями. Кожа была липкой, грязной, пахла потом и чужой кровью — не своей, наверное, с той циновки, на которой он очнулся.

— Ты живой? — раздалось от двери.

Джисон поднял голову. На пороге стоял парень примерно его возраста — ну, может, чуть старше. Светловолосый. В прямом смысле светловолосый, почти белый, как солома. Глаза большие, тёплые, карие. Одет он был не в серое тряпьё, как Чонин, а в льняную куртку кремового цвета, чистую, но без вышивки. На поясе — кожаный мешочек с травами, из которого торчали сухие корешки.

— Я Феликс, — сказал парень и улыбнулся. Улыбка была дурацкой — искренней, открытой, совсем не вписывающейся в этот ёбаный ад. — Лекарь. Господин Минхо велел привести тебя в порядок.

— В какой порядок? — буркнул Джисон.

— Ты воняешь, — прямо сказал Феликс. — Извини, но правда. И на тебе запёкшаяся кровь. Если её не смыть, начнётся заражение. Я видел твою рану на затылке — она уже загнаивается.

Джисон машинально потрогал затылок. Пальцы наткнулись на корку — твёрдую, бугристую, с противным влажным пятном по центру. От прикосновения кольнуло, и он отдёрнул руку.

— Баня? — переспросил он. — У вас тут есть баня? Не, я серьёзно. В девятнадцатом веке?

Феликс рассмеялся — тихо, будто боялся, что кто-то услышит.

— У нас не «девятнадцатый век», у нас Чосон. И да, бани были всегда. Пойдём. Я помогу. Ты сам не умоешься — у тебя слабость и, кажется, сотрясение.

— Я сам, — отрезал Джисон, пытаясь встать. Ноги тряслись, мир качнулся, и он едва не рухнул обратно на циновку. Феликс подхватил его под локоть — осторожно, но надёжно.

— Упрямый, — констатировал лекарь. — Как и говорил Чонин. Идём, не геройствуй.

Баня оказалась отдельной постройкой за главным домом. Небольшой каменный сарай с земляным полом и низкой дверью, в которую надо было входить, согнувшись пополам. Внутри пахло сыростью, древесным дымом и мятой. В углу стояла большая медная ванна — овальная, на ножках, с краями, покрытыми зелёным налётом. Рядом — деревянные шайки и тряпки, сложенные стопкой.

— Раздевайся, — сказал Феликс, заходя следом и закрывая дверь на деревянную щеколду.

— Чего? — Джисон попятился. — Ты чё, больной? Я при тебе раздеваться не буду.

Феликс вздохнул — терпеливо, как с ребёнком.

— Послушай. Ты не можешь сам согнуть спину, чтобы снять штаны. У тебя гематома на пояснице размером с мою ладонь. Если ты сейчас начнёшь дёргаться, порвёшь сосуды. Я лекарь. Я видел голых мужиков больше, чем ты — сигарет. Давай, без стеснения.

Джисон стиснул зубы. Но в груди уже разгоралось то унизительное тепло, когда понимаешь, что спорить бесполезно. Он стянул через голову куртку — серую, вонючую, с чужой рвотой на подоле. Потом, помогая себе руками, спустил штаны. Остался в одних трусах — единственной вещи из его времени, которая каким-то чудом сохранилась. Чёрные боксеры, растянутые, с дыркой на резинке. Феликс посмотрел на них с любопытством, но ничего не сказал.

— Садись, — лекарь указал на низкую скамейку рядом с ванной.

Джисон сел. Металл ванны был холодным, но Феликс уже лил туда воду из больших глиняных кувшинов, которые грелись на каменной печи в углу. Пар пополз по помещению, влажный и густой.

— Сначала просто помоем голову, — сказал Феликс, беря деревянный ковш. — Закрой глаза.

Тёплая вода полилась на макушку. Джисон зажмурился. Он не мылся… чёрт знает сколько. Со дня аварии. Со дня того дождя. Вода стекала по лицу, по шее, по спине, смывая грязь, которая, казалось, въелась в поры. Феликс намылил ему голову какой-то пахучей кашицей — пахло мылом, но не химией, а золой и травами. Пальцы лекаря массировали кожу бережно, обходя шишку на затылке.

— Не больно? — спросил Феликс.

— Нормально, — выдавил Джисон.

Он чувствовал себя идиотом. Сидит голый перед чужим мужиком, который моет его, как ребёнка. И при этом почему-то не хотелось посылать всех на хуй. Потому что Феликс делал это по-человечески — без унижения, без намёка на то, что Джисон вещь. Просто мыл, потому что грязно.

— А теперь в ванну, — сказал лекарь, когда голова была чистой. — Помогу залезть.

Джисон перешагнул через край. Вода доходила до груди. Горячая, почти обжигающая. Он опустился, и мышцы застонали от удовольствия. Впервые за долгое время тепло проникло под кожу, растопило ледяной ком в животе.

Феликс сел рядом на корточки, достал из мешочка сухую губку — не поролон, а какую-то натуральную мочалку, похожую на лыко — и начал тереть ему спину. Медленно, круговыми движениями, смывая грязь слоями. Вода вокруг Джисона стала мутнеть, приобретать цвет болотной жижи.

— Ты не раб, — вдруг сказал Феликс.

— Что? — Джисон повернул голову.

— Ты не раб. Я знаю, что господин Минхо купил тебя. Но он не относится к тебе как к рабу. Рабов не кормят рисом с рыбой. Рабов не моют лично лекари. Рабов не селят в комнате рядом с хозяйскими покоями.

— И как он ко мне относится? — горько усмехнулся Джисон.

Феликс помолчал. В бане было слышно, как потрескивают дрова в печи.

— Как к брату, — наконец сказал он. — Только брат у него умер. А ты — живой. И похожий. Не лицом, а… дурью. Извини.

Джисон не ответил. Он смотрел на свои руки под водой — бледные, с обломанными ногтями, с синими венами, просвечивающими сквозь кожу. Руки человека, который умел только бить, брать и убегать. А теперь его моют, кормят и говорят, что он похож на мёртвого мальчика.

— Это пиздец, — сказал он тихо.

— Согласен, — кивнул Феликс. — Но ты хотя бы чистый пиздец. Давай, вылезай. Я принёс тебе одежду. Не ту, в которой ты пришёл. Нормальную.

Он протянул Джисону сухую тряпку. Джисон вытерся, надел льняные штаны и куртку — мягкие, пахнущие тем же травяным мылом. Феликс перевязал ему затылок чистой повязкой, смазав рану жёлтой вонючей мазью.

— Не снимай три дня, — сказал лекарь. — И не трогай руками.

Они вышли из бани. На улице было серо — то ли вечер, то ли просто пасмурно. Где-то кричал петух, хотя время было непонятное. Феликс повёл Джисона обратно, но не в ту каморку, а в другую комнату — побольше, с нормальной циновкой, низким столиком и даже маленьким окошком, затянутым бумагой.

— Здесь будешь спать, — сказал Феликс. — Вещи господин Минхо пришлёт позже. Если будет настроение.

— А если не будет?

— Тогда будешь ходить в этом. — Феликс улыбнулся своей дурацкой улыбкой. — Но он пришлёт. Он… странный. Но не жадный.

Джисон опустился на циновку. Тело было чистым, но внутри всё равно скреблось отвращение. К себе, к этому месту, к Минхо, который купил его как собаку, а теперь поит и моет, как брата.

— Феликс, — окликнул он лекаря, когда тот уже взялся за дверь.

— Мм?

— Ты здесь по своей воле? Или тебя тоже купили?

Феликс замер. На его лице промелькнуло что-то — боль, стыд, усталость. Но он быстро справился.

— Мои родители — миссионеры из страны за морем. Они умерли от лихорадки. Минхо взял меня к себе, потому что я умел лечить. Я не раб. Я… должник. Это другое.

— Другое, — повторил Джисон. — Конечно.

Феликс вышел. Джисон остался один. В комнате пахло мылом и тишиной. Он лёг на бок, поджал колени к животу и уставился в бумажное окно. Сквозь бумагу просвечивал тусклый свет — луна или фонарь. Непонятно.

«Меня купили. Вымыли. Накормили. Уложили спать, — думал он. — В этой жизни у меня даже собственной грязи нет. Всё чужое. Даже моя шкура теперь принадлежит ему».

Он сжал кулак и с силой ударил им в циновку. Тихий, глухой удар. Никто не прибежал.

— Я отсюда сбегу, — прошептал он в темноту. — Клянусь. Сдохну, но сбегу.

Но голос прозвучал неуверенно. Потому что впервые в жизни Хан Джисон не знал, куда бежать. И главное — от кого.

---

Цитата:

«Ты не раб. Ты — чистый пиздец. Но хотя бы чистый.»