Глава 2. Брат

Джисон не помнил, как уснул. Просто вырубился — от боли, от страха, от того, что мозг отказался переваривать реальность. А когда открыл глаза, на потолке были всё те же деревянные балки, покрытые паутиной и копотью. Воняло по-прежнему: мышами, сыростью и чем-то кислым, будто здесь кто-то блевал прямо на циновку.

Он попытался сесть. Получилось. Верёвки с запястий сняли — кто-то развязал, пока он спал. На коже остались красные полосы, которые саднили при каждом движении. Джисон потёр руки и осмотрелся.

Комната изменилась. Рядом с циновкой стоял деревянный поднос. На подносе — миска с какой-то серой жижей, напоминающей кашу, и глиняная кружка с водой. Рядом лежала одежда. Не та мешковина, в которой он очнулся, а что-то другое: широкие штаны из грубого хлопка, куртка такого же серого цвета и… ничего больше. Ни трусов, ни носков.

— Очухался? — раздался голос от двери.

Джисон дёрнулся. В проёме стоял пацан лет шестнадцати — мелкий, шустрый, с лисьим лицом и глазами-щёлочками, которые бегали по сторонам быстрее, чем Джисон успевал моргнуть. Одет парень был в такую же серую тряпку, но поновее, и волосы стянуты на затылке в жиденький хвост.

— Ты кто? — спросил Джисон. Голос сел, как у курильщика со стажем.

— Ян Чонин, — пацан присел на корточки, не заходя внутрь, словно боялся запачкаться. — Приставлен к тебе, пока господин не решит, что с тобой делать. Понял?

— Ни хера я не понял. Где я? Кто этот урод в шёлке? И почему я не в больнице?

Чонин усмехнулся. Улыбка у него была мерзкая — снисходительная, будто он разговаривал с умственно отсталым.

— Больница? Ты в поместье господина Ли Минхо. Он тебя купил вчера на рынке рабов. За двести ян. Дёшево, кстати. За корейца с такими глазами могли бы и триста запросить, но ты был в отключке и почти сдох. Господин любит рисковать.

— Рынок рабов? — Джисон засмеялся, но смех тут же перешёл в кашель. — Слушай, мелкий. Я не знаю, какую херню вы тут курите. Но рабство отменили. В девятнадцатом веке. Я из две тысячи двадцать третьего года, понял?

Чонин наклонил голову. Хитрая лисья морда стала задумчивой.

— Две тысячи? — переспросил он. — Ты точно безумный. Но господин сказал не бить тебя и не запирать в подвале. Так что слушай сюда, чокнутый.

И он начал рассказывать. Быстро, шёпотом, как будто каждое слово могло быть услышано стенами.

Правила.

Первое: никогда не смотреть на Минхо дольше трёх ударов сердца. Второе: не говорить «нет», когда господин что-то приказывает. Третье: не прикасаться к вещам в восточном крыле. Четвёртое: не выходить за ворота без сопровождения. Пятое: не жаловаться, не кричать, не бегать. Шестое: если провинишься — сам иди к управляющему Бан Чану, не жди, пока найдут. Седьмое: забудешь правила — накажут не тебя, а того, кто стоит рядом. Так здесь принято.

— То есть, — медленно проговорил Джисон, — если я что-то сделаю не так, то пизды получат не мне, а, например, тебе?

— Именно, — кивнул Чонин. — Поэтому я заинтересован, чтобы ты не выёбывался. Понял?

Джисон хотел сказать, что это пиздец. Но вместо этого спросил:

— А кто ещё здесь? Кроме тебя и этого… Минхо?

Чонин начал загибать пальцы.

— Бан Чан — правая рука господина. Он управляет всем поместьем. Если он скажет «лечь», ты ляжешь и не пикнешь. Со Чанбин — начальник стражи. Здоровенный мужик с мечом. Лучше не попадаться ему под горячую руку. Хван Хёнджин — аристократ, часто приходит в гости, рисует всякую херню. Говорят, он в тебе уже заинтересован. Ли Феликс — лекарь, иностранец, но добрый. И я — твой личный надзиратель, понял?

— А почему вы все слушаете этого Минхо? — Джисон сжал кулаки. — Почему никто не пошлёт его на хуй?

Чонин резко прижал палец к губам. Глаза его расширились.

— Ты с дуба рухнул? — прошипел он. — Господина Минхо боятся даже во дворце. Его отец — правая рука короля. А сам Минхо в прошлом году зарезал слугу просто за то, что тот чихнул, когда он читал книгу. Зарезал. Собственноручно. И никто не сказал ни слова. Потому что он — аристократ, а ты — говно под ногтем.

Джисон замолчал. Внутри всё похолодело. Он думал, что это какой-то розыгрыш, съёмка скрытой камерой, бред после сотрясения. Но сейчас, глядя на перекошенное лицо Чонина, понял — нет. Это не шутка.

— Ешь, — сказал Чонин, кивнув на миску. — Холодное — отравишься. Тут нет холодильников.

— Что это?

— Похлёбка из проса и капусты. Вкуса нет, но живот набьёшь. Господин велел кормить тебя, как обычного раба. Пока не решит, достоин ли ты лучшего.

Джисон посмотрел на серую жижу. К горлу подступила тошнота. Он вспомнил, как в прошлой жизни — ёбаной, нормальной жизни — заказывал доставку курицы в два часа ночи и жрал её руками перед телевизором. А теперь ему предлагают баланду, от которой блевать хочется.

— Не буду, — отрезал он и отвернулся.

— Дурак, — сплюнул Чонин. — Твоё дело.

Он вышел. Дверь оставил приоткрытой. Джисон слышал, как за стеной кто-то ходит, звенят котелки, ругаются на непонятном наречии. Он сидел на циновке, обхватив колени, и смотрел в одну точку. В голове — пустота. Ни плана, ни надежды. Только тупая, животная злость на себя, на того водителя, который его сбил, на весь этот чёртов мир.

Не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Дверь скрипнула снова.

На пороге стоял Минхо.

Он был в другом ханбоке — чёрном, с серебряными облаками, вышитыми по вороту. Волосы распущены и влажные, будто только что мылся. Пахло от него сандалом и чем-то сладким, похожим на мёд. В руках — поднос. Только не тот, что приносил Чонин. Другой. Лакированный, красный, с золотыми узорами по краям.

На подносе стояла фарфоровая миска. Из неё шёл пар.

— Ты не ел, — сказал Минхо. Не вопрос — констатация.

Джисон промолчал. Сжал челюсти так, что заныли зубы.

Минхо вошёл, опустился на колени прямо перед ним. Поставил поднос на пол. Взял миску в руки и деревянную ложку.

— Рис с овощами и кусочком рыбы, — спокойно объяснил он. — Для слуг это роскошь. Но ты худеешь на глазах, а я не люблю, когда мои вещи портятся.

— Я не твоя вещь, — выдавил Джисон сквозь зубы.

Минхо никак не отреагировал. Он зачерпнул ложкой рис, подул на него — аккуратно, как нянька над младенцем — и протянул к лицу Джисона.

— Открой рот.

— Пошёл ты.

Минхо замер. В комнате повисла тишина, тяжёлая, как мокрая вата. Джисон увидел, как пальцы аристократа чуть сжались на черенке ложки. Но голос остался ровным.

— Я не люблю повторять. Открой рот.

— А я не люблю, когда меня кормят, как ёбаного попугая. — Джисон сам не понял, откуда взялась эта наглость. Где-то глубоко внутри билась истерика, и она вылезала наружу через рот. — Я тебе не игрушка. Убей меня сейчас — хрен с тобой. Но кормить себя не дам.

Секунда. Другая.

Минхо опустил ложку обратно в миску. Поставил её на поднос. И вдруг — Джисон не успел среагировать — аристократ схватил его за подбородок. Пальцы ледяные, сильные. Сжали так, что челюсть разжалась сама собой.

— Ты будешь есть, — сказал Минхо. Теперь в его голосе появилось что-то новое. Не злость. Что-то хуже — терпеливая жестокость. — Не потому, что я добрый. А потому, что я заплатил за тебя деньги. И если ты сдохнешь от голода, я потеряю свои двести ян. А я, Хан Джисон, не люблю терять.

Он снова взял ложку. Зачерпнул. Поднёс к губам Джисона.

— Ешь.

Джисон хотел плюнуть. Хотел укусить эту холёную руку. Но что-то в глазах Минхо — чёрных, бездонных, как колодец — заставило его замереть. Он открыл рот. Рис попал на язык. Тёплый, с солью и кунжутным маслом. Горячий. Настоящий.

Минхо кормил его медленно. Ложка за ложкой. Иногда убирал со щеки Джисона упавшую рисинку — большим пальцем, проводил по скуле, как по стеклу. Джисон ненавидел это. Но тело предавало. Желудок урчал, требуя ещё. И он глотал. Глотал, давился, но глотал.

Когда миска опустела, Минхо вытер губы Джисона краем своего рукава. Шёлк скользнул по коже, холодный и гладкий.

— Почему? — хрипло спросил Джисон. — Зачем я тебе? Я никто. Из другого времени. Ты мог купить себе кого угодно. Зачем тебе этот цирк?

Минхо убрал рукав. Посмотрел на Джисона долгим, тяжёлым взглядом. А потом сказал — тихо, почти шёпотом, словно исповедовался:

— У меня был младший брат. Ли Джисон. Да, тебя зовут так же. Он умер год назад. Упал с лошади. Сломал шею. Мне сказали через час. Я приехал — он уже лежал на столе, синий, холодный. Как ты вчера, когда тебя принесли.

Джисон замер.

— Он был… — Минхо запнулся. Впервые за всё время. Его голос дрогнул. — Он был шумным. Дерзким. Смотрел на меня так, будто я не аристократ, а просто старший брат, которого можно послать на хуй. И я… я разрешал ему. Потому что он был единственным, кто не боялся.

Тишина. Слышно было, как где-то за стеной скребётся мышь.

— Я увидел тебя на рынке, — продолжил Минхо, глядя куда-то сквозь Джисона. — Грязного, в крови, с таким же выражением лица. Ты очнулся на секунду и плюнул в работорговца. Прямо в лицо. И засмеялся. Я понял тогда. Ты — не он. Но ты мог бы им стать. Хотя бы иногда.

Он поднялся. Поправил рукава.

— Поэтому я купил тебя. Не как раба. Как напоминание. Живое напоминание. Ешь, что дают. Спи, где скажут. Не беси меня. И, может быть, я не пожалею.

Минхо вышел. Дверь не закрыл — ушёл, растворился в темноте коридора, оставив после себя запах сандала и лёгкую влажную дорожку от распущенных волос.

Джисон сидел на циновке. В руке — пустая ложка, которую он не заметил, как взял. В животе — тёплый рис. В голове — одна мысль:

«Он купил меня, потому что я похож на его мёртвого брата. Это… это вообще нормально?»

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, истеричной.

— Какой нормально, блядь, — прошептал он в пустоту. — Я в девятнадцатом веке. Меня кормит с ложки психопат в шёлке, потому что у него брат-покойник был таким же дебилом, как я.

Джисон отшвырнул ложку. Она стукнулась о стену и упала в угол.

— Мама, ты была права. Я вляпаюсь даже там, где вляпаться некуда.

Он лёг на циновку, свернулся калачиком и уставился в щель между балками. В щели копошилась мокрица. Джисон смотрел на неё, пока та не скрылась во тьме.

«Хоть кто-то здесь свободнее меня», — подумал он и закрыл глаза.

---

Цитата:

«Ты — не он. Но ты мог бы им стать. Хотя бы иногда.»